— О Боже… Монсеньор Херефорд… — Джоанна в смятении посмотрела на Генриха, когда он оторвался от ее губ. До сего момента, она не знала иных поцелуев, кроме поцелуев своего мужа. Никогда и не желала знать… до встречи с Генрихом Болингброком.
— Я знаю, что тоже Вам небезразличен. Я читаю это в Ваших глазах, — он провел рукой по ее щеке.
Такая нежная кожа… несмотря на то, что леди Джоанна была уже не юной девушкой, выглядела она намного моложе своих тридцати лет. Да и Генрих был отнюдь не юнцом. Весной ему должно было исполнится тридцать три года. Но, ведь он был еще далеко не стар, мог позволить себе любить и быть любимым. Он желал этого.
— Это грешно, монсеньор, — уронила голову на руки Джоанна. — Умоляю Вас… прошу…
— Я возьму этот грех на себя. Я один за него отвечу. Вы — безгрешны, как ангел… Джоанна. — Генрих вновь привлек ее к себе, обнял, нежно погладил по спине.
Она обвила руки вокруг его шеи, коснулась губами щеки. Осторожно подняв Джоанну на руки, Генрих отнес ее на кровать. На столике, подле кровати, тускло мерцая золотистым светом, догорала свеча.
***
— Я так много хочу сказать тебе, дорогая… пока еще есть силы.
— Прошу тебя, не говори так, Жан. Ты обязательно поправишься. Как всегда бывало раньше, — попытавшись улыбнуться, Джоанна взяла своего мужа за руку и крепко сжала ее.
Герцог Жан болел уже давно, но в последнее время ему стало хуже, и с постели он вставал очень редко. Джоанна была в отчаянии и не могла унять боль, терзавшую сердце. На этот раз, к тревоге о здоровье супруга добавилось жгучее чувство вины. Она всегда была верной, любящей и заботливой женой, за четырнадцать лет брака ей не в чем было себя упрекнуть. Несмотря на это, порой, ее супруг не мог сдержать приступов ревности, одолевавших его при виде страстных взглядов, бросаемых молодыми мужчинами на его красавицу жену. Другие мужчины ей были не нужны. Он это знал, но ничего не мог с собой поделать.
Нынче же, оказалось, что его ревность была отнюдь не беспочвенной. Джоанна согрешила против Господа, нарушив клятву, данную супругу у алтаря. Клятву любви и верности.
— Все в руках Божьих, любовь моя. Я хочу покаяться перед тобой. Прости меня, что когда-то мучил тебя подозрениями. Я никогда не сомневался в твоей любви… в твоей верности. Прости меня, — герцог Жан слабо сжал руку Джоанны в ответ.
Не выдержав, она закрыла лицо ладонями и разрыдалась.
— Прости, малышка… — с трудом подняв руки, он отнял ее ладони от лица, — знаю, я просто старый осел.
— Вы весьма самокритичны, монсеньор, — сквозь слезы улыбнулась Джоанна.
Конечно, она никогда не признается мужу в том, что произошло. Она знала, что ее поступок убьет его. Этот крест она будет нести в одиночестве.
***
Прислонившись к дубу, под которым они совсем недавно сидели с Генрихом, Джоанна устало прикрыла глаза. По щеке скатилась пара слезинок. Как она только посмела совершить такой грех, пока супруг находился между жизнью и смертью? После того, что произошло между ней и Генрихом, она старалась избегать встреч с ним, не беседовать, не смотреть в глаза. Она со стыдом вспоминала его губы на своем разгоряченном теле, его сильные руки, то блаженство, которое она испытала в его объятиях.
Когда Джоанна впервые увидела Генриха, то поняла, что этот человек был несчастен, но не раздавлен испытаниями, выпавшими на его долю. Он был обесчещен, лишен Родины, возможности видеть своих детей и больного престарелого отца. Несмотря на его подавленное состояние, в Генрихе Болингброке чувствовалась сила воли и духа. От него исходила внутренняя уверенность и решимость. Решимость добиться справедливости. Он был силен и все еще молод. Не будучи красавцем, Генрих обладал интересной и привлекательной внешностью, он был высок, пропорционально сложен, имел правильные черты лица и большие красивые серые глаза.
Джоанна не могла не заметить, каким огнем они загорались, глядя на нее. Это и смущало, и волновало одновременно. Никогда прежде, ни один мужчина не вызывал в ней подобных чувств, она любила лишь мужа.
Но последние годы герцог Жан часто и подолгу болел, он более не мог регулярно исполнять свой супружеский долг. Да и само его отношение к ней, скорее, стало напоминать отеческую заботу и нежность, а не супружескую страсть. Джоанна понимала его, и не винила. Им было хорошо и без телесной близости, ведь счастье заключалось не только в этом. Их восемь прелестных детей отнимали много времени, она очень любила их, и молилась о том, чтобы все они были здоровы.