− Почти всю жизнь знакомы. В младшей школе вместе учились. Затем в старшей. Мы… дружили, − последнее слово отличилось сомнением. София не была уверена, смеет ли говорить о Викторе как о друге. — А потом он уехал.
− Почему?
− Хотелось бы мне знать.
− Но как он это объяснил?
− А ничего он не объяснял. Мы уже тогда жили точно на разных материках. И общались с ним, как с человеком, которого едва знали. Его мать, отчим и мы, его друзья, стали ему почти врагами. Ах да. Он объяснил свой переезд. Сказал, что здесь его время кончилось. Впрочем, это могло значить что угодно. В то время ответы Виктора мы воспринимали... − её губы несколько раз неуверенно приоткрылись: София подбирала правильное слово, − скажем так, философски. Неважно, что он говорил. Поступал он иначе. Новость о том, что он отправляется в Америку, повергла меня в шок. А его семья просто приняла это, невзирая на нестабильное состояние Виктора. Я была уверена, они сделают всё, чтобы остановить его. Но нет. Жаклин просто позволила Виктору уехать.
− Что с ним случилось? — не вытерпела Мия, наплевав на обещание себе не набрасываться с вопросами.
Размышляя, София гладила кромку своей чашки тонкими пальцами.
− Полагаю, всё началось со смерти Аллегры.
Она пропустила паузу. Словно отвлекалась на параллельный диалог, что вела с незримым собеседником в своей голове.
− Аллегра − это его девушка?
София перевела на Мию туманный взгляд, который резко стал осмысленным, точно фигура перед ней приобрела чёткость.
− Он даже не называл её имени тебе? — точёный подбородок неодобрительно качнулся из стороны в сторону. — В этом весь Виктор. Молчит, пока к стенке не прижмут.
Мия пожалела, что вмешалась в рассказ. София говорила куда активнее сама. Вопросы же вводили её в лёгкий транс.
− Они с Аллегрой начали встречаться ещё в юности. Учились вместе, сначала в школе, затем в консерватории. Тебе ведь хотя бы известно, что он учился музыке?
− Да.
Посмотрев в окно, София улыбнулась сама себе.
− У них были общие увлечения. И музыка являлась основным объединяющим их элементом. Они часами сидели за фортепиано и играли, играли. Мне же Аллегра всегда представлялась весьма сомнительной спутницей для Виктора. От этого союза она становилась больше, а Виктор напротив, с каждым годом тускнел и истончался. Конечно же, моего мнения на этот счёт никто не спрашивал.
София остановилась, как если бы вдруг поняла, что не хочет больше продолжать.
− Её убили. Двое парней из старой школы. Один сидит в тюрьме. Со вторым же вышла странная ситуация. Случай был громкий, даже для такого города — всё же, жестокое убийство молодой девушки. Несмотря на это, дело проходило довольно тихо. А всё потому, что отец второго преступника — человек с большими связями. В ходе разбирательства была проведена одна вполне законная махинация. Суд в один момент просто заменил прокурора и адвоката, а до новых дошли уже не все сведения по делу, а только выборочно выгодные стороне защиты. За разбирательство практически взялись заново, что вышло преступнику на руку.
София быстро провела кончиками пальцев по кромке идеально собранных волос — незримо смахнула с себя эту историю.
— Знаешь, я старалась в это не вмешиваться. Виктор лучше знает, в чём методика этой процедуры по замене сторон обвинения и защиты. Он практически вёл своё расследование параллельно с официальным следствием. Он был одержим. Он воевал. Но… Тот парень получил условный срок. Для Виктора это стало настоящим ударом. И спусковым крючком. Он… съехал с катушек.
Грудь Мии обожгло кипятком накатившей тревоги.
− Что значит, съехал? − спросила она сбивчиво — вопросы рвались из неё наперебой.
− После убийства Аллегры он стал неуправляемым, дёрганным, − пояснила София. — А после оглашения приговора у него появилось ещё и пристрастие к веществам: наркотики, алкоголь. Это был невообразимый контраст по сравнению с тем Виктором, которого мы все знали. Умный, воспитанный и культурно-образованный, из образцовой семьи. Музыку сочинял, − в голосе Софии проявились нотки обожания. − А потом бросил всё. Учёба мешала ему проводить своё расследование, фортепиано напоминало о потерянной любимой. Виктор не просто стал нервным и грубым, он легко поддавался импульсам и вспышкам агрессии. Отчасти потому, что постоянно находился под таблетками, травой или выпивкой. Он путался с какими-то подозрительными людьми, но это уже нюансы. Все наши попытки вмешаться оказывались напрасными. Он даже лежал в клинике с нервным срывом, стоял на учёте у психиатра. Ему хотели поставить более точное психическое расстройство, но для таких диагнозов нужно наблюдение. А Виктору было не до того. Пару раз казалось, что нам удалось до него достучаться, но он никогда не давал себе до конца помочь. Он сказал, что ему это всё не нужно, что хочет остаться один и дожить то, что ему осталось. А он именно доживал, с его-то выходками и новым разрушающим образом жизни. У него каждый день был как последний. Рано или поздно он нашёл бы неприятности, и те бы его окончательно уничтожили. Ведь если ищешь, обязательно найдёшь, а себя Виктор не щадил. Мы постоянно думали, что можем сделать для него ещё, чего мы до сих пор не сделали. Мы уверяли его, что всегда рядом… Но сложность заключалась в том, что Виктор ненавидел нас так же, как ненавидел убийц Аллегры. Иногда я думала, что нас он ненавидит даже больше. Виктор изводил всех. Он припомнил всё, обвинил каждого, кто хоть как-то однажды высказался об Аллегре плохо. Словно в самом деле думал, что это мы её убили.