− Почему ты называешь маму по имени? Да и отца тоже.
− Так повелось. А ты не называешь?
− Очень редко.
Ладонь Виктора пробралась под молнию, огладила поясницу, задевая резинку белья.
− Она столько нежности к тебе испытывает, − Мия вспомнила, как Жаклин реагировала на сына.
Виктор задумчиво улыбнулся, не прекращая ласкать её спину. Ной вскоре ревниво поднял голову.
− А этот фонд… откуда такая идея? Я не стала уточнять, потому что… Вдруг эту тему у вас не принято обсуждать, потому что… Ну…
− Я понял. И твои предположения верны. Да, всё дело в том, что моя мама сама победила рак.
Мия выпрямилась, растерявшись.
− Прости, не надо было спрашивать.
Виктор поцеловал её плечо.
− Всё нормально. Это же обычный вопрос.
Он притянул Мию к себе, устраивая на груди.
− Должно быть, она жутко крутая. Я уже восхищаюсь ею. И вообще твоя семья такая, м…
− Какая?
− Интеллигентная? Я не знаю…
Для Мии сегодня всё встало на свои места. Вот откуда в Викторе джентльменские манеры, широкий кругозор, немного старомодные взгляды и воспитание. Его растили на этом с пелёнок. Мия и раньше встречала личностей из подобных кругов. Взрослые в таких семьях − не надсмотрщики своих детей, поэтому те развиваются в атмосфере полной свободы, равенства и уважения. Но её знакомым всё равно было далеко до Виктора. В нём крылись какое-то врождённое богатство души и необъяснимая отличность от других. Он однажды объяснял: «Я вырос в семье с прогрессивными стандартами к образованию и претензией на эрудированность, гармоничное всестороннее развитие и высокий культурный уровень. Тебе просто надо познакомиться с этими людьми, и ты всё поймёшь…». И, встретившись с семьёй Виктора, Мия и правда всё поняла.
− О чём задумалась?
Сладко потянувшись, она отрицательно покачала головой и расслабилась в мужских руках. Её эмоциональное напряжение достигло сегодня своего предела. И теперь, когда всё позади, тело и мозг по-настоящему отдыхали.
− Поцелуй меня.
Виктор охотно выполнил её просьбу. Губы его то настойчиво, жаляще атаковали рот Мии, то отступали, чтобы за секундой нежной ласки скрыть новую атаку, провоцирующую приятную слабость.
− Ты останешься на ночь здесь? − шепнул он.
− Неа.
− Мия, − прозвучало привычно мягко, но настойчиво.
− Кажется, сегодня вторая половина кровати всё равно занята.
Она указала на дремлющего Ноя. Уши его время от времени заинтересованно дёргались.
− Мне снова нельзя к тебе прикасаться? − пожаловался Виктор.
− Прикасаться можно. Домогаться − никак нет.
− Потому что здесь тоже тонкие стены?
− Ага.
− Несправедливо.
− Именно так всё и складывается для тебя. Ничего не поделаешь…
− Этого не будет.
Слова сыпались сквозь короткие клюющие поцелуи. Напоследок Мия потёрлась носом о гладкий подбородок и отстранилась. Ладони сами пробрались под воротник рубашки Виктора, погладили длинную шею.
− Ты такой прохладный всегда, − подумав, она исправилась: − Чаще всего.
− Меня даже в детстве за это звали лягушонком.
− И меня! − удивилась Мия. − Но за большие и всегда распахнутые глаза.
Разговор плавно перешёл на тему детства. Неудивительно: где, как не в родном доме, Виктору захотелось бы поговорить об этом.
.
Её разбудили отзвуки музыки. Далёкие, заглушённые множеством стен. В первый момент Мия решила, что просто ещё не проснулась. Но настоящность происходящего развеяла остатки сна.
Одевшись, она спустилась в гостиную − поближе к рождению мелодии.
Виктор сидел за роялем в одиночестве. На этот раз у него не было слушателей. Дастин уехал ещё вчера. Вчера же и Жаклин предупредила, что утром отправится на работу. Ноэль наверняка гулял с собаками.
Никогда прежде Мия не слышала эту музыку. Густые бархатные аккорды проникали под кожу, как любимый голос, как шёпот во время ласк. Несуетливые, глубокие, наполненные горячей нежностью, они трогали какие-то потайные уголки души, стучась во все дверцы.
Мия подошла ближе и села на колени прямо у рояля. Казалось, Виктор был поглощён своим занятием настолько, что не заметил её появления. Он играл в полном самозабвении, не отвлекаясь ни на что извне. Он сам себя гипнотизировал и будто вовсе не концентрировался на технике. Слегка опустив голову, отрешённо, почти лениво наблюдал за движением своих пальцев по клавишам. Босые ступни нажимали на педали.
Виктора хотелось не только слушать, но и смотреть на него. Вместе с ним отдаваться этому заворожению и творческому колдовству. Искренность маэстро контрастировала с отчуждённостью. Возвращение к своему музыкальному инструменту − к любимому переводчику эмоций на язык музыки − было для Виктора долгожданным. Он рассказывал ему длинную страшную повесть, пугающую своей реальностью. Его повесть. Она наконец выливалась всем своим внутренним закрытым миром на свободу. Она бродила по лабиринту слуха случайного слушателя. Она − реквием по старым ранам − желала, чтобы её услышали и поняли. Творчество − отличная исповедальня, оно никогда не подводит. Если человек пытается скрыть чувства от себя и других, то его текст, музыка или рисунки, как и мысли, становятся рыхлыми, невнятными, смазанными. Когда же он хочет сказать правдиво о чувствах, то найдёт точные слова, мотивы или мазки.