− Её убили парни из бывшей школы. Один гниёт за решеткой. Второй был сыном важного в городе человека. В ходе судебного разбирательства нарочно допустили нарушения процессуальных норм. В подобном случае сторона защиты просит отменить вердикт . Так иногда хитрят, чтобы дело пересмаривали. Не всегда это срабатывает, судьям отлично известна эта лазейка. Но в тот раз адвокаты добились своего. С этого момента началась катастрофа. Присяжные получили уже не те данные по разбирательству. Например, в новых показаниях не фигурировало изнасилование, зато имели место очень очерняющие сведения о жизни Аллегры. В новом деле значилось, что травмы она получила в результате автокатастрофы, а не в ходе насильственных действий…
С нарастающим нервным возбуждением он пересказывал всё, как заученную мантру.
— Это было откровенное бесчинство, наглая ложь. Я начал своё расследование. Подключил своих людей. Специалисты в голос утверждали, что характер полученных травм на теле жертвы не соответствовал описанию происшествия. Судмедэксперт сказал мне, что никогда не видел такого сочетания повреждений у задних пассажиров. Обширные гематомы на руках часто встречаются, ведь человек при ударе инстинктивно защищает лицо и бьётся руками о переднее сиденье. В приобщённом к делу описании было сказано: «Колесо лопнуло, машину занесло». А получить такие травмы, сидя пристегнутым на заднем сиденье, практически невозможно… В общем, этому уроду, этому убийце и мучителю дали условный срок. За непреднамеренное причинение вреда здоровью, которое повлекло за собой автокатастрофу, в которой якобы и погибла Аллегра.
Виктором обуяла настоящая ярость. Предсказуемая, она всё равно резала слух. Мягкие и всегда нежные губы источали настоящий яд. Слушать его становилось физически больно.
− Я начал вести себя ужасно ещё во время следствия. Но после оглашения приговора… что-то разрушилось во мне. В мире, полном зла и грязи, произошла невиданная прежде равнодушная жестокость, а никто не заметил, никто не сломался. Всем было наплевать. Я никак не мог взять в толк, почему, чёрт возьми. Почему она? Почему мы? − это прозвучало без чувств, точно он говорил уже не о себе. − Стал отдаляться от семьи и друзей, уверенный: они не способны ощутить то, что ощущал я. Они счастливцы, такие гнусные счастливцы продолжают жить как прежде. Но оставаться в одиночестве я тоже не мог. Эта тишина в голове невыносима. Боль и вина невыносимы. И вскоре я нашёл себе друзей — алкоголь и наркотики.
Он бросал беглые взгляды на Мию, чтобы улавливать в её реакции изменения. Мия оцепенела. Её горло душили огненные кольца. Пустые глотки воздуха жгли напряжённую грудную клетку.
− Я употреблял очень много. Часто. Я искал в этом искусственном забытье убежище. Искал утешение, свободу. Было ли это пристрастием? Нет. Не думаю, что у меня появилась физическая зависимость. Я был зол. И всем существом, каждой фразой и поступком кричал, как я зол. Я хотел показать это всем. «Смотрите, как я зол». Мне хотелось заглушить эту злую боль внутри, эту обиду, бессилие и особенно вину. Заткнуть их хоть чем-то, хоть ненадолго.
Его тон смеялся и каялся − жуткая, мёртвая смесь.
− На самом деле я был слишком напуган, чтобы говорить с кем-нибудь об этом. И с ненавистным мне страхом отталкивал любого, кто порывался приблизиться ко мне. Потому что говорить было тоже невыносимо. Что они все знают? Что они могут чувствовать? И чем больше я закрывался от других, тем больше себя уничтожал. Только сбежав за океан, я понял. У меня ушла пара лет, чтобы осознать: я потратил слишком много времени на жалость к себе. На мысли о мести, на пожирающий гнев от несправедливости системы. Вместо того, чтобы поддержать родителей Аллегры, например. Они потеряли дочь, но я не думал об этом. Я с ними даже не виделся после случившегося. Я не был на похоронах. Мне казалось, я чувствую себя в миллион раз хуже. Меня трясло. Я находился в бесконечной лихорадке. От гонки расследования, от боли, от синтетических таблеток. И, конечно же, от злости. Я сожалел о каждом принятом решении в своей жизни. О каждом сказанном слове, о невысказанных извинениях, о каждом сделанном выборе. Но это не мешало мне совершать новые ошибки. Я стремился заткнуть внутри себя голос чувств. Стало ли мне лучше? Нет. Воспалённая боль утихала от слабой анестезии ненадолго. Всему есть предел, и мне казалось, чем больше я к нему стремлюсь, тем быстрее всё кончится.