.
В воздухе техасского пригорода застыла духота.
Некоторые дома на первый взгляд выглядели обезлюдевшими. Но на самом деле почти в каждом дворе, так или иначе, проявлялись признаки жизни.
С началом селенья растительность заметно поредела. Вокруг всё стало песчаным, земляным и голым. Вдоль запыленной дороги тянулись лишь редкие изгороди из запущенных колючих кустов.
Родительский дом Грейс располагался за проволочным забором с выцветшей табличкой. Стены здания обветшали. Небольшие окна смотрели на улицу слепым взглядом грязных стёкол. Черепица осыпалась, и местами через дыры проступала стропила. Земля во дворе была вся в рытвинах и солончаках. Повсюду росли сорняки. Рядом с амбаром валялась куча мусора, в основном состоящая из сухих кукурузных листьев и жестяных банок из-под фасоли.
Из открытой двери кухни тянулась тонкая струйка пара − внутри кто-то готовил.
Услышав со двора собачий лай, на улицу выглянула женщина. Она заметно похудела с последней встречи. Её лицо стало ещё более костистым и хищным.
− А, это ты, − поприветствовала она так, будто дочь отсутствовала всего полчаса.
− И тебе здравствуй, мам.
Главная комната в доме служила сразу и кухней, и гостиной. Рядом с закопчённым очагом стояла пара замызганных кресел. Деревянный пол теперь был покрыт лаком, на окнах появились новые бордовые шторы, а на свежевыкрашенных стенах висели картины с нарисованными фиалками или сельским бытом. Надо же, это место повидало небольшой ремонт. Только пахло тут всё равно по-старому − осмоленным мясом и кислятиной.
− Поздоровайся со стариками, − попросила мать полуприказным тоном.
Грейс вошла в самую большую спальню. В одной кровати, как в грёбаном «Чарли и шоколадная фабрика», лежали её родной дедушка Генри, двоюродная бабушка Пени и двоюродный дед Тодд. Головы их сильно покрылись грязно-серой неопрятной сединой. Рядом на инвалидном кресле валялась одежда, точно сброшенная змеиная кожа, а сами старики были укутаны в застиранные махровые халаты. Недалеко от кровати мерцал телевизор. Почти ничего не изменилось, словно время здесь замирало. Почти ничего. В тот день, когда Грейс была тут последний раз, в кровати сидела ещё и бабушка Долорес.
Грейс чмокнула бабулю Пени в щёку, ощутив губами сухую пергаментную кожу и дешёвые духи, отдающие синтетическим пачули.
− А, это ты, − проскрипела Пени, но куда более приветливее, чем мать.
− Сегодня погадаешь мне на таро?
− А как же!
Грейс фыркнула. Ещё ни разу Пени не раскинула для неё своих карт. Отказ гадать та объясняла загадочной фразой: «Ещё не время». Но правда заключалась в том, что бабка просто плохо знала Грейс, поэтому ничего не могла сбрехать.
− У меня что-то ползает в глазах, твоя мать мне не верит.
− Дай посмотрю.
Пени оттянула нижние веки и подвигала туда-сюда желтоватыми глазными яблоками.
− Ничего нет. Это нервное, ба.
− А я говорю, ползает!
− Гре-э-эйс!
Обернувшись, Грейс поймала в объятия летевшую на неё одиннадцатилетнюю сестру.
− Привет, Курносик.
Эльза была единственной причиной, по которой сюда хотелось возвращаться. Сестра считала Грейс чуть ли не своим кумиром и относилась к ней со всей своей детской непредвзятой душой. Грейс часто думала, чем заслужила такую чистую искреннюю привязанность ребёнка. Её сердце болело за эту девочку, и расставания с ней становились самыми ужасными моментами её теперешней жизни.
− Я тебя ждала.
− А я к тебе спешила. − Грейс понизила голос: − Как вы тут? Как мама себя ведёт?
− Мама? − взгляд девочки растерянно забегал. − А мама хорошо. Она готовит нам с Люком суп.
У Грейс перехватило дыхание от нежности к сестре. Попытки Эльзы заботиться о непутёвой матери никогда по достоинству не оценивались в этом доме. До девочки просто никому не было дела. Как когда-то никому не было дела до Грейс.
Восьмилетний братец Люк нашёлся на кухне. Лицо его скрывалось за самодельной балаклавой. Из водяного пистолета он отстреливал матери зад. Завидев новых жертв, Люк направил струю воды в их сторону.