− Гинеколог ей отвечает: «Я-то зашью, только сколько тебе оставить?». А девочка: «Ну, не знаю. Оставьте, как у вас». Гинеколог подумала и говорит: «Тогда ты, девочка, иди ещё покатайся», − смотря на всех поверх своего бокала, Грейс почувствовала себя приятно отомщённой.
− Какая же ты всё-таки мерзавка!
− Анна, не ругайся, дитя просто ещё не нашла Иисуса…
− Если ты намекаешь на моё седьмое замужество, то знай: мне нет никакого дела до твоего мнения, − отчеканила Анна с бурлящей злостью. − Свою личную жизнь я не позволяю обсуждать никому.
− Зато мою можно, да? Можно раздавать мне советы, затыкать рот в моём же доме.
− Дом моей сестры − наш дом.
Всё. С неё хватит. Finita la commedia!
− Наш дом. Наш. Дом. Какая расчудесная семейная идиллия. Посмотрите на них. Свора стервятников, готовых удавиться за каждый цент, делает вид, что любит и ценит друг друга. Протрите глаза и оглянитесь вокруг. Здесь живёт ваша сестра. На неё вы спихнули свою старуху, а теперь рассчитываете отхватить от наследства кусок побольше? Вы уже лоснитесь от достатка, вы вечно понтуетесь своим баблом, а все туточки и чего-то ждёте. Серьёзно, блядь, серьёзно? Где вы были, когда бабка нуждалась в уходе?
− Милая, не лелей зависть к чужому достатку. «Да не хвалится мудрый мудростью своею, да не хвалится сильный силою своею, да не хвалится богатый богатством своим»*.
− Твой муженёк, тётушка, выстроил мощную империю по зарабатыванию денег на нищих христианах. А ты всё твердишь: «Вот же Господь благословил!». Очнись. Господь там и рядом не проходил!
Мария вытаращилась, став похожа на плюшевого зверька с выпуклыми глазками.
− Хватит! − вскричала Маргарет, стукнув кулаком по столу. − Хватит… Довольно. Значит так… Никто ничего не получит. Долорес Батлер оставила ранчо своему другу пастору из местной церквушки. Всё, до последнего доллара. Две недели назад юрист показал мне завещание. А нам… нам она завещала все те сокровища, что зовутся Любовь, Мир, Добро и прочие полезные в хозяйстве штуки с запахом нафталина. А теперь можете убираться. Ужин окончен!
.
Воздух опустевшей кухни прорезал запах чистящего средства. Маргарет обтирала полотенцем последнюю часть вымытой посуды. Грейс расставляла её по местам. Раньше подобный ритуал частенько сопровождался обменом ехидными фразочками. Но мать давно не разговаривала с дочерью по-настоящему. Грейс вдруг пришло на ум, что по-настоящему они с мамой не разговаривали никогда.
Маргарет явно давила обиду. Грейс повела себя грубо с гостями, вот же стыд! Даром, что эти гости ей и самой на хрен не сдались.
− Бабуля ничего обо мне не говорила?
− Нет. И деньжат для тебя она тоже не припрятала, если ты об этом. Ты на что-то рассчитывала?
− На финансовую независимость хотя бы на пару лет? − фыркнула Грейс. − Ну да, надежды теплились мало-помалу.
− Не у тебя одной, − мама приняла её иронию за чистую монету. − Что ж, видимо, скользкий путь − наша судьба, и по нему нам скользить до конца.
Фраза насторожила Грейс.
− К чему ты ведёшь?
− Мне дают постоянную работу на кукурузной ферме. Я выйду, а ты теперь приглядываешь за стариками и детьми.
Грейс едва не задохнулась от возмущения.
− Я не собираюсь тут оставаться.
− А как тогда? − на лице матери отразилось натуральное недоумение. − Пособий теперь не хватит, я вынуждена найти работу.
− Я-то тут при чём? Я не обязана просирать свою жизнь из-за этого.
− Тогда на чёрта ты приехала?
− Убедиться, что действительно вырвалась из этой дыры.
− Мы тут живем, неблагодарная, − мать повысила голос, переступив черту простого недоумения. − Имей уважение и придержи язык.
− Ты в самом деле подумала, что я прикатила насовсем? Да я еле вырвалась отсюда, и ты хочешь, чтобы я снова в это втюхалась? Ты хоть желала мне когда-нибудь добра?
Маргарет отвернулась к раковине.
− Ты хоть когда-нибудь меня любила?
− Конечно, − едва шевельнула челюстью мать.
− Скажи мне. Скажи вслух, сейчас, я люблю тебя, скажи. Ты никогда не говорила. Самое ласковое, что ты говорила, помнишь? Вспомни, как я была маленькой, как мы ездили в супермаркет, а ты говорила: «Эй, пойди-ка, возьми своей матушке хереса. Иди-иди, принеси…
− Хватит…
− …принесла? Не этот, тупая ты пизда». Не помнишь? Конечно нет. Ты была подшофе. Круглые сутки, триста шестьдесят пять дней в году…
− Я осталась одна. И мне приходилось выживать. Никто не спрашивал, нужно ли мне что-то, никому не было до меня дела.
− Мы жили в Далласе, а ты вернулась в эту дыру, только бы сбежать от моего отца и утереть ему нос.
− Ну, он не очень-то искал нас, − грустно ухмыльнулась мать. − Хотел бы − нашёл тебя. Да и сейчас ты не прячешься, а где он?