− Это ты так думаешь.
− Что? − Виктор тряхнул головой. − Неважно. Сейчас речь о тебе.
− Знаешь, что? Меня уже воротит от твоей ревности. Меня воротит!
− Просто ответь мне уже, и покончим с этим. У вас что-то было?
Секунды неуверенного молчания зависли в воздухе.
− Некоторым образом.
Виктор начал шагать к ней настолько медленно, что по спине Аллегры пробежали мурашки.
− Всё-таки что-то было?
− Тем летом, когда мы с тобой расставались.
Когда путь отступающей назад Аллегре преградил стоящий позади стол, Виктор упёрся кулаками по обе стороны от неё. Роста в Аллегре было меньше пяти с половиной футов, но за счёт аристократической осанки она не выглядела загнанной в угол.
− И когда ты собиралась мне сказать?
− Я не должна тебе ничего объяснять, почему ты так упорно это игнорируешь? Когда мы снова сошлись, я сказала тебе: хочешь, спроси сейчас, задай все интересующие вопросы, но только сейчас, потом − нет. Ты ответил, что тебе всё равно.
− Я рассчитывал, что на этом всё закончится, и ваши дороги больше не пересекутся. Но ты продолжаешь с ним общение.
− По-дружески.
− Значит, секс по дружбе, ты признаёшься?
− Нет же!
− Нет? − с нехорошей улыбкой обронил Виктор. − Не было? Тогда что было? Ты сказала, что-то было «некоторым образом». Что?
Аллегра медленно перевела дух и с кончающимся терпением повторила:
− Я не обязана отчитываться за то, что тебя никак не касалось. Мы с тобой расстались на тот момент.
− Просто говори уже до конца!
− Поцелуй!
Глаза Виктора блеснули.
− Поцелуй…
− Да. И мы касались друг друга.
− Где? Где он тебя трогал, покажи.
− Здесь, − Аллегра провела пальцами по своей шее.
− Ещё.
− Тут, − её ладонь опустилась на бедро.
− Ещё, − Виктор уже не оставил между даже крошечного расстояния: ещё чуть-чуть, и Аллегре пришлось бы забраться на стол.
− Перестань, − выдохнула она весь скопленный в лёгких воздух.
− Нет, я хочу знать, − гремучая смесь нехватки дыхания и дикого возбуждения разметала все его мысли. − Только тут и тут? Это всё?
Аллегра укусила губу и неуверенно прибавила:
− Его рука была в моих джинсах.
Взгляд чёрных глаз, будто полная торчащих щепок свежеразрубленная доска, вонзился в её глаза.
− В джинсах или в трусиках?
− В джинсах.
− Ты уверена?
− Да.
− Больше ничего?
− Нет.
− Почему?
− Я не хотела.
− Почему же?
− Я хочу тебя.
− Ты лживая.
Напряжение уже привычно достигло предела. В одно мгновение всё бывало настолько плохо, что казалось, хуже уже некуда. Но затем всё резко менялось. То спуск, то подъём всегда присутствовали в отношениях Виктора и Аллегры, ведь эти отношения застали их юность − самое горячую пору. Они были друг у друга первыми во всём. В их влечении не существовало симметричности: Аллегре в Викторе нравилось одно, ему в ней − другое. Одинаковым оставалась только взаимная помешанность. Аллегра тоже была зациклена на своём молодом человеке, и они оба находили прелесть в этой неразрывности. А вот неисцеляемой горячной ревностью отличался исключительно Виктор. Он понимал, что такое поведение делало его дикарским, надоедливым, даже комичным мужланом. Но над его трезвым взглядом доминировала мысль о том, что эта девушка должна всецело принадлежать ему и только ему. И отказ от неё − нечто заведомо исключённое. К тому же, Аллегра регулярно подпитывала его ревность. Натиск и интерес от других мужчин служил ей не поводом для мгновенного отпора. Аллегре нравилось таким образом осознавать свою желанность и недоступность. Это азартное времяпровождением, по её словам, подкармливало музу.
Как и за каждой ссорой за этой тоже последовало резкое, острое, наотмашь бьющее примирение. Виктор касался Аллегры так, точно хотел стереть следы чужого присутствия на её теле.
Вскоре два разгорячённых обнажённых тела ютились на диване, переплетаясь конечностями и восстанавливая дыхание.
− Люблю тебя.
− Даже сейчас?
Раскрасневшиеся губы девушки коснулись подбородка Виктора и тихо прошептали:
− Особенно сейчас.
.
Близкие настойчиво апеллировали к благомыслию и совести. Тщетно. В лучшем случае Виктор слушал их с видом уставшего от жизни старика. В худшем − давал отпор, покрывая отборными нецензурными бомбами. Грубость и унижение прочно засели в его общении с родными. Виктор переживал тональное эмоциональное онемение, и рассудок его стал абсолютно холоден и безжалостен. Но жалко родных не было. Виктор даже считал, в каком-то смысле они это всё заслужили: своими попытками слишком рано вытащить его из депрессии, друзья и родители недооценивали масштаб его трагедии. Можно ли винить кого-то в том, что он слишком много скорбит? Что часть него умерла вместе с другим человеком? Могут ли они судить его? Имеют ли они право приговаривать его к немедленному излечению?