Господа присяжные,
Знаете ли вы, что такое суд? Как это долго, тяжело и изнурительно?
Знаете ли вы, что такое смерть любимого человека? Что это ощущается так, будто от тебя оторвали кусок плоти? Знаете ли вы, что значит нести на плечах вину за оборвавшуюся жизнь?
Знаете ли вы, что такое, когда сердце разбивается, а его мелкие осколки чувствуешь при каждом вздохе? Вы когда-нибудь испытывали такую сильную эмоциональную боль, от которой трудно дышать, ведь мозг находится в агонии и проявляет боль в физическом плане, чтобы просто справиться с ней?
Знаете ли вы, как лежать сутками в кровати, всецело сосредоточенным на своём бреду?
Знаете ли вы, что такое полюбить этот бред сильнее реальности?
Знаете ли вы?..
.
Фортепиано захламилось, со стороны уже было не признать музыкальный инструмент под огромной свалкой из накиданных сверху вещей. Оно и к лучшему. Воспоминания о музицировании Виктор избегал. Но те как назло навязчиво стучались в сознание.
Они с Аллегрой часто проводили время за фортепиано, поэтому игра воображения Виктора была замешана на более чем плотском воспоминании.
Аллегра всегда воспроизводила музыку так, что Виктор сладко сходил с ума. Он любил смотреть на её внешне хрупкие запястья, энергично мелькающие над чёрно-белыми клавишами. Любил слушать ритмичную перекличку мягких рокочущих звуков.
В одной из его повторяющихся фантазий она играла что-то очень нежное, тонкое, переливчатое. Звуки точно пылинки зависали в полоске проникающего через окно солнца.
− Понравилось? В фа-мажоре лучше, да?
− Влюбляюсь в тебя снова и снова. В каждую частичку тебя.
Настроенная чуточку сентиментально Аллегра нахмурила кончик носа.
− Ты всё обо мне, а я о музыке спрашиваю. Давай вместе?
− Скарлатти?
− Скарлатти!
В тонких женских пальцах заключалось столько силы и мастерства. Она умела играть трудные пьесы. Трио Гайдна. Все тридцать две сонаты Бетховена. Сложные прелюдии Шопена. Ей удавались различные пассажи, скачки вверх и вниз, переходы, которые многие музыканты годами не брали даже измором. Когда у неё что-то не получалось, это становилось сущей трагедией. Очаровательное зрелище. Но столкнувшись с какой-то музыкальной задачкой, Аллегра всегда придумывала решение.
Виктор вспомнил, как она улыбалась ему по утрам, прежде чем убежать на учёбу. Как фотографировала всё вокруг, а любимые фото оставляла на его тумбочке вместе с нежными посланиями на обороте. Раньше воспоминания не приходилось с силой тянуть из памяти − те регулярно пополняясь, таясь на вершине его сознания. Сладкие, свежие, человеческие. Они с Аллегрой дарили их друг другу легко и свободно, и памятных моментов не уменьшалось. А теперь всё поблекло, став далёким, словно ненастоящее. Картинки выцветали, как старые фотокарточки. Приходя в его мысли, Аллегра всё меньше говорила. Всё меньше у Виктора получалось представить их диалог.
Он распахнул шкаф, сорвал с вешалок первые попавшиеся вещи. Бросив их на кровать, Виктор упал в них лицом, застонав, почти завыв от бессилия. Он пытался поймать тонкую связь с этим потерянным более недоступным раем. Запахи подобно клинку вонзались прямо в душу − горькие лимоны, зелёные веточки, терпкий вереск. Здесь, среди хлама, пыли, книг по уголовному праву, это стало подобием лета, вдруг наступившем посреди января.
Почему он не может плакать? В пищеводе раз за разом застревали острые спазмы, как удушающие узлы. Но с момента трагедии ни одной слезинки Виктор так и не проронил, словно они просто не входили в его диапазон выражения эмоций.
.
Жаклин приходила редко. С тех пор как Виктор проснулся от того, что она взяла его руку и распрямила в локте, чтобы осмотреть сгиб, а Виктор пригрозил вытолкать мать из квартиры. Жаклин предпочла не создавать ситуацию, где он бы применил к ней такого рода насилие.
А вот София приходит регулярно. Сыпала докуками, упражняется в дидактизме. Как надрессированная ищейка обыскивала шкафчики, утаскивала таблетки. Устраивала разнос, если заставала Виктора вменяемым. Если же нет, сидела и смотрела расширившимися от ужаса глазами на неестественно весёлые лихорадочно блестяще глаза друга. И не верила, что такой внешне расслабленный и забывший обо всём на свете человек через час снова станет озлобленным.
Время от времени София настаивала лечь в клинику или хотя бы обратиться к психологу. Виктор не собирался корчить из себя непонятно кого перед психологом, а затем приходить домой и оставаться тем же человеком − разрушенным и уничтоженным.