− Я не колюсь в вену, − отказался Виктор.
Некоторые люди в «клубе» шокировали своим бесстрашием. Они проживали дни так, будто уверены в своей непогрешимости. Виктор пока ещё не утратил инстинкт самосохранения. Пережить каждое мгновение как последнее − такая позиция его пугала.
− Ну, больше ничего нет, − Бобби развёл руками. Этот парень был частым ходоком в «клуб». Он же первым и заприметил Виктора. В каком-то смысле, они даже подружились. Близкие, конечно же подняли настоящую панику, когда узнали, в каких рядах исчез Виктор. Ему были знакомы все ярлыки, которые могли наклеить на его нового приятеля, все слова, которыми могли заклеймить контингент, с которым Виктор теперь водил дружбу. Настоящие социальные отбросы. Виктор не особенно нуждался в компании, чтобы вмазаться. Но эти люди как никто понимали, что он чувствовал. Они − его зеркало, они знали наверняка, зачем «травить себя» и терзаться потом, а после повторять эту процедуру снова и снова. Это давало Виктору ощущение единения хоть с кем-то.
Может оттого его и понесло в тот вечер. Всё это время держа в себе боль, он вдруг выплеснул её в одночасье. Он говорил и говорил, как на духу, не умолкая несколько часов, вынося свою боль наружу. И та медленно покидала его, не находя пути обратно. В редкие минуты, становясь полностью откровенным, Виктор чувствовал себя паршиво, как улитка, лишившаяся своей раковины. Но в этом месте, в этом моменте он был обезличен, а значит, защищён. Здесь его откровенность тоже была обезличена.
Выкуривая косячок, Бобби проявлял активное слушание. Не перебивал Виктора, не поддерживал, не спорил. Когда Виктор закончил, Бобби лишь беспечально заключил:
− Херня случается.
Херня случается.
Виктор не осознавал, что именно его так задело. Человеческие пренебрежение и равнодушие обычно не имели для него значения. Что такого сказал ему Бобби, и почему оно подействовало подобно шоковой реакции?
Херня случается. Что-то внутри Виктора вздрогнуло, сдвинулось с места. Его история показалось Бобби такой незначительной? Или просто история каждого здесь прозвучит едва ли лучше, чем его?
− Я хочу попробовать, − попросил Виктор. Он не был отступником от своих же правил, но для конечного решения послужила безальтернативность положения.
Игольное жало осторожно прикоснулось к кровеносному сосуду и, войдя внутрь, слило свой яд. Первый шаг − самый трудный, как нырнуть в тёмную воду. Но стоит получше оттолкнуться, и вес исчезает, перестаёт существовать. Виктор скользнул сквозь эту толщу, набирая скорость в лёгком пространстве и распадаясь на части. Он падал и плыл, точно подхваченный быстрым течением. Пришло ощущение замедленного времени, стирающего всё на своём пути. Секунды застыли. Пылинки зависли в воздухе, солнце прилипло к небу.
Виктор ждал. Сейчас появится её образ. Она всегда приходит вместе с галлюцинациями. Наконец, рука коснулась его лица, прося о внимании, прося открыть глаза.
− Эй, − позвал знакомый голос. − Это я, малыш.
Болезненно сжавшееся горло испустило тихий стон. Виктор мотнул головой, уходя от прикосновения.
− Ты холодная.
Он устал просыпаться потом, устал понимать, что это всё было не по-настоящему. Виктор сильнее затряс головой, мечтая избавиться от видения. Мечтая, что оно никуда не уйдёт, потому что на этот раз не было иллюзией. На этот раз он проснётся обратно в ту жизнь, которая ещё не переломана тяжёлым событием.
− Ты ненастоящая. У меня глюки.
Он немного медлил, уже зная, как избавиться от видения: существовала фраза, после которой Аллегра всегда уходила. Она − его галлюцинация, часть, порождённая его мозгом. И стоит лишь осознать, что это видение, оно уйдёт. Достаточно задать собственному мозгу вопрос, на который у него нет ответа. Произнести одну фразу.
− Прости меня.
Виктор не представлял, что бы Аллегра ответила, будь жива. В его мозге просто не содержалось такой информации.
Сработало. Всегда срабатывает. Как только он сосредоточился на галлюцинации в ожидании ответа, наваждение оборвалось. Феномен объяснялся так же, как и феномен, почему мы никогда не умираем во сне, а просыпаемся за мгновение. Нам неизвестно, что там, дальше, после жизни. Смерть для человеческого мозга − нечто «за гранью», такая информация в него не заложена, а значит, он не сумеет её воспроизвести.
.
Ещё никогда Жаклин не приходилось бывать в настолько ужасном месте. Самый настоящий гадюшный притон, где страшно даже воздухом дышать. Полуразрушенное здание с разбитыми щербатыми оконными стёклами − осколки торчали в рамах, как сколотые зубы. Пахло тут разного рода продуктами жизнедеятельности. Но даже не из-за этого Жаклин не покидало ощущение жуткости. Она не сразу поняла, отчего возникло такое чувство, и только спустя пару мгновений её осенило − тишина. Как в древнем склепе.