Главный страх заключался в том, что Жаклин отчётливо знала − Виктор где-то неподалёку. Сейчас в этом мощном силовом поле антитрезвости она увидит знакомый до боли силуэт и тёмную копну волос − точь-в-точь как её.
Виктор сидел в углу у стены, вытянув одну ногу, а вторую подобрав под себя. Голова бессильно поникла, глаза прикрыты.
Жаклин опустилась перед ним на корточки. Словно услышав её молчаливый призыв, Виктор поднял застывшее лицо. К большому облегчению Жаклин он был относительно адекватен, чтобы воспринимать её упования на здравый смысл. Хотя ничем подобным Жаклин не собиралась заниматься. Она знала, что бессильна в ситуации. Каждое её слово обернётся против неё, она не сумеет пробиться через стену. Вопреки всему Жаклин испытала странную радость от того, что Виктор просто в сознании. Как мало ей нужно теперь для счастья.
− София рассказала мне об этом месте, − ответила она на его немой вопрос. − Бедная девочка так плакала. Ей это всё даётся очень тяжело.
Виктор неподвижно сидел, подобно каменной глыбе. Он только слушал, да и то очень поверхностно, очень снисходительно и почти с насмешкой.
− Я устраиваю праздник в эти выходные, есть счастливый повод. Хочу, чтобы ты пришёл.
Чёрные лишённые всякого выражения глаза немного опустились, а потом взгляд их вновь переместился на лицо матери.
− Какой повод?
Жаклин улыбнулась, радуясь его интересу.
− У меня ремиссия.
Виктор прикрыл веки как от усталости.
− Хочешь, отметим пораньше? Только мы вдвоём. Пойдём в наш парк искать ведьмины круги. Съедим пепперони с колой, как раньше…
− Мне давно не семь лет.
Плечи его мелко подрагивали − ослабевало действие наркотика. Жаклин старалась не замечать.
− Я так долго ждала, когда врач скажет мне что-то хорошее. А потом вдруг поймала себя на другой мысли. Я подумала, что меня куда больше обрадует, если я однажды вернусь домой и просто увижу тебя на пороге. Я бы ничего не сказала. Открыла бы двери, помогла бы тебе войти… Вот как я теперь живу.
− Пришла опять пожаловаться на свою жизнь? Доказывать, что она хуже, чем моя? Какое утешение.
− Я прихожу не так часто, чтобы ты попрекал меня этим «опять». Зачем я пришла − уже неважно. Сейчас я прошу лишь об одном. Только об одном. Оглянись по сторонам. Пожалуйста, посмотри, где ты находишься. Просто посмотри.
Виктор озираться не стал, зато заметил, что сидит на жутко грязном, обгаженном старой чужой блевотиной матрасе. Он испытал отвращение к себе. Где он теперь? Чем занимается? Он ведь собирался судиться, биться до конца. У него ни на что не осталось сил. Всё это время он не имел возможности обратить на обидчика накопленную злость и агрессию. Поэтому обращал её на близких и в особенности − на себя. Виктор потерял управление жизнью, и чтобы уйти от реальности в ход шли аутоагрессия и наркотики. Он уничтожил и обесценил себя, и ему было всё равно, в насколько отвратительном месте присутствует пустая от него оболочка и что происходит вокруг неё. Но всё же слабость − унизительная для него позиция. Жаклин это знала. И знала, куда давить.
Наверное, если он исчезнет, все вздохнут с облегчением. Им не придётся больше думать о нём, искать его. А он больше не испытает страха, ненависти, отвращения, боли. Только спокойствие. Безграничное спокойствие, которое приходит к человеку, смирившемуся с неизбежным. Неуязвимость. Самообладание. Он словно бы возвысится над всеми приземлёнными эмоциями, и никому не под силу будет до него дотянуться. Если ты мёртв, никто ни в состоянии убить тебя снова. Это попросту невозможно.
Каждое утро Виктор мечтал о смерти, но она отчего-то казалась ему непостижимой вещью. Должен прийти его срок, он должен состариться или серьёзно заболеть… Отчего же он не думал о ней как о средстве искупления? Смерть − это освобождение. Не осталось ничего, за что бы в своей бытности Виктор хотел бы зацепиться. Он убил не только свою любимую, он убивал собственную мать. На кону стояла уже не её работа и репутация, но и без малого − её здоровье и жизнь. Каждый раз, когда Жаклин вместо положенного ей по состоянию здоровья покоя предпочитала протянуть сыну руку помощи, он медленно приближал её к смерти. Он убивал каждого своего близкого − стресс не прибавлял им счастья, а Виктор крал каждую толику покоя, которую им удавалось наскрести. Он знал, что поступал с ними отвратительно и бесчеловечно, и что его поступкам нет оправдания. Но от образа жизни было страшно избавиться, как от щита. И чтобы заглушить в себе вину за содеянное, Виктор повторял всё снова и снова, круг за кругом. Если смерть избавит всех от страданий, то его жизнь − справедливая за это цена. Ему больше незачем её беречь. Ему больше некуда следовать. Его дорога кончилась здесь.