Мия запнулась. Она хотела сказать одно, а вышло совсем о другом. Я имела длительный опыт с твоей скрытностью.
На мгновение их с Виктором взгляды соприкоснулись, задержались друг на друге. По Виктору было сложно понять, нравился ли ему ход её соображений.
− Подчас неуверенность и внешняя холодность ставят под удар даже самые искренние и сильные чувства. Как порой страшно сказать самому дорогому на свете человеку о том, что тебя беспокоит, о том, что важно для вас обоих. Из опасений быть отвергнутым. Из опасений, что твою откровенность неверно истолкуют и употребят во зло, воспользовавшись твоей беззащитностью. Как правило, за стеной молчания и стыдливости прячутся миллионы невысказанных слов, нерастраченные тепло и нежность. И эта стена в конце концов становятся не защитой от внешнего мира, а препятствием, − Мия раскрыла разворот. Когда-то у неё было точно такое же издание, поэтому она с первого взгляда удостоверилась в присутствии на странице нужного абзаца. − «Он не знал или не хотел знать, что, убегая от него в отчаянии, в уверенности, что теряет его, она никогда не любила его сильнее или безнадёжнее, и звук его голоса был бы спасением, она вернулась бы. Но нет, в холодном и праведном молчании он стоял и смотрел, как в летних сумерках она торопливо уходит по берегу…»
В задумчивости Мия прикрыла книгу. Только сейчас она целиком осознала, почему всю неделю косилась на этот роман в приступе тоски невесть по чему. Переселения в авторское сознание не требовалось. Благодаря собственному опыту Мия и так понимала всю полноту описанных им чувств.
− Они были слишком вежливы, слишком скованны, слишком боязливы. Ходили друг перед другом на цыпочках, уступали друг другу, боясь разногласий.
Виктор нашёл её лежащую на коленях руку, аккуратно открыл ладонь.
− Да, действие происходит в Англии начала 60-х, − продолжила Мия, − и роман является красочной зарисовкой общественного пуританства того времени. Но, честно говоря, меня просто оторопь берёт от мысли, что ещё совсем недавно люди связывали между собой судьбы, оставаясь друг другу абсолютными незнакомцами. Человек того времени просто делал вид, будто его личное желание отвечает проверенному веками шаблону жизни. А после многие из этих людей обнаруживали себя глубоко одинокими. Очень хочется верить, что сейчас никто не сталкивается с такими проблемами, а влюблённые перестали домысливать чувства и намерения своего партнёра…
В голове промелькнула рассеянная мысль: Мия всё больше говорила о себе, своей жизни, о том, как Виктор долгое время оставался для неё незнакомцем.
− Но затем я вспоминаю, что и сегодня есть помешанные на ортодоксальности слои населения. Есть мормоны и их традиции, из-за которых им не положен секс до брака, например. И я просто… Не рассказывай никому, что я критиковала чужую религию, ладно? Неважно. Я хотела подвести к другому. Всё чаще я размышляю о своём будущем. Несколько месяцев назад вот подумала написать книгу о связи между менталитетом людей и развитостью культуры и искусства в их среде. Тема социальной исключённой и стигматизации людей в обществе, и всё такое… Но а вообще работа на журнал об искусстве − это не то, чем я хочу заниматься всю жизнь… Вероятно, я рассмотрю поступление в магистратуру.
Виктор неторопливо поглаживал её ладонь, нежно перебирая пальцы. Рука его была сухой и прохладной.
− Думал, ты углубишься в журнальное репортёрство.
− В университете я заканчивала программу-специализацию Convergence journalism*. Но чем дольше я живу, тем больше понимаю, что мне пора сменить курс своей деятельности. Хочу говорить о чём-то остросоциальном. Например, меня всегда злило, что американец может стать буквально бездомным из-за выписанного в больнице счёта. Каждый раз, сталкиваясь с подобной историей, я недоумеваю, почему люди не устраивают миллионные протесты и не требует от властей адекватного всеобщего здравоохранения. Серьёзно, мы готовы взбунтоваться против какой-нибудь мелочи, но не оспариваем то, что в буквальном смысле убивает нас…
Участок их соединённых друг с другом рук горел. Виктор отыскал между пальцами Мии какое-то суперчувствительное местечко и приятно тёр его. Нежность от этих касаний поднималось к её груди, сердцу, спускалось к низу живота.
− Нет, я не собираюсь полностью уходить в политику и работать на какую-то глупую газетёнку, где в сотый раз перетирается тема вроде «За кем будущее: республиканцы или демократы». Я хочу рассуждать о чём-то важном. Говорить о простых вещах, с которыми каждый сталкивается ежедневно. Да! Говорить о простых вещах, о чём чаще всего так сложно говорить. Это будет неким проявление моей любви к своей стране, это то, что я могу для неё сделать. Ведь критиковать её, замечать, что у неё есть несовершенства в виде плохо работающих институтов − это желать ей лучшего. Преисполняться фальшивой гордостью только на четвёртое июля − это не патриотизм. Замечать недостатки и стремиться к их устранению − вот патриотизм. Я гражданка своей страны, кто, как не я, имею право на критику? Ты нет, ты пришлый, а значит, будешь критиковать свои расчудесные Нидерланды… В общем, здоровый патриотизм нужен каждому государству. Очень жаль, что из этого слова с каждым годом выветривается содержание и остаётся только извращённая форма…