− Такими темпами мы отсюда не выберемся сегодня, − её язык порхнул по собственным разгорячённым губам. Жест вкупе с поплывшим взглядом лучше всяких слов демонстрировал нежелание сопротивляться ласке.
Виктор ещё несколько раз поцеловал Мию у стены. Только спустя полчаса с момента сборов они фланировали рядом по сверкающему от сырости скверу парка недалеко от дома. За один день каждый угол города заполнился хмарью и выцвел до дымчатой серости. Солнце больше не грело, только дразняще висело в небе. Воздух напитался изобилием поздней осени, её пронизанной холодной влажностью запахом. В этом мрачном антураже стало заметно, какой сухой и хрусткой была уцелевшая растительность.
Едва покинув уютные стены своего дома, Мие захотелось вернуться, сбросить с себя обледеневшее пальто и забраться под одеяло обратно. Но они с Виктором оба знали, что им следует поговорить, а значит, необходима обстановка, исключающая лёгкую возможность перейти от слов к поцелуям.
− Так странно, − заговорила Мия. − Буквально позавчера мы катались под дождём, а уже сегодня всё так… изменилось, − из её рта вылетело облачко пара. − Есть ощущение, что пятница была вечность назад. Я будто проживаю разные жизни, и это всё сейчас не по-настоящему.
− Это по-настоящему, − разубедил Виктор, уловив в её тоне грусть и сомнения. − А я наоборот люблю, когда в пару дней умещается целая вечность. Что мне категорически не нравится, так это ощущение застывшего времени. Испытал подобное однажды, повторять опыт больше не хочется.
− Ты пережил его в Амстердаме?
− Да.
Отыскав между грабами уединённое местечко, они сели на скамейку.
− В какой-то момент я обнаружил, что всё время сплю. Не потому что хочу, не потому что устал. А чтобы время начало двигаться, сошло уже с мёртвой точки. Каждый раз, покидая свою постель, я ничего так отчаянно не желал, как вернуться домой и снова уткнуться в воспоминания. В мечты, что никогда не исполнятся. А затем − просто уснуть, надеясь, что вместе с ночью закончится и моё бесчувствие. Это был ужасный период. Ты теряешь весь свой социальный капитал, всё своё понимание, куда идёшь, где собираешься очутиться завтра. Я видел, как в одночасье рушится то, что годами строилось, и ничего не мог с этим поделать. Мне ничего не хотелось. Меня ничто не радовало, ни стимулировало. Это была полная деперсонализация. Кто я, кем себя ощущаю − ни малейшего понимания. Мне были чужды старые контакты и интересы. Мои эмоции, реакции и желания притупились. Даже будучи полностью отключённым от каких-либо ощущений, я на подкорке осознавал, что так нельзя. Меня пассивно-суицидальные мысли настолько не тревожили, как это тотальное бесчувствие.
Виктор замолчал. Мия терпеливо ждала. Дверь, которая долгое время оставалась для неё наглухо запертой, наконец-то ей открылась. Входи и смотри всё, что раньше было недосягаемо. По старой привычке Мия тревожилась, что та захлопнется прямо перед её носом.
− Спасибо, что рассказал мне, − опасение ошибиться с неподходящим вопросом победило, и Мия спросила очень аккуратно: − Тогда ты и понял, что нужно что-то менять?
− Я решил что-то менять, когда осознал, что больше ничего не способен испытывать кроме злости. Она пришла сразу за апатией. Злости характерно сжирать изнутри, выматывать. Она заставляет говорить отвратительные вещи и мстить близким за то, что они стали свидетелями твоего унижения. Любое неприятное ощущение исчезает по мере того, как ты приспосабливаешься к нему. Но злость склонна порождать другие ядовитые эмоции. Например, она усиливает вину и ненависть. Оставаться в состоянии такого стресса невыносимо. Жить с угрызением совести невыносимо. Представь, что ты заперта в комнате на год. Двадцать четыре часа в сутки ты остаёшься там. А ещё в этой комнате есть некто, кто следует за тобой по пятам и комментирует каждый твой шаг. Он постоянно недоволен твоим поведением, твоими мыслями, словами, поступками. Самим твоим фактом существования. Спустя время ты выходишь из комнаты. Что ты почувствуешь? Стала ли ты лучше за этот год? Как он повлиял на тебя? Если кто-либо систематично унижает и винит тебя, это разрушает. И дело в том, что нашему мозгу абсолютно всё равно, исходит этот голос извне или находится внутри нас. Я очень сильно хотел наказать себя. Человеку свойственно веровать в наказание как в средство искупления вины. В действительности же всё обстоит наоборот − чем больше виноватыми мы себя считаем, тем сильнее наказываем. Однако ни одному живому организму не по силам бесконечно поддерживать себя на эмоциональном пике. Ты либо вынужден адаптироваться, либо сойдёшь с ума. А чтобы избежать того и другого, нужно что-то изменить. И я уехал. Просто хотел снова начать испытывать что-либо, хоть какие-то человеческие эмоции.