− То, что ты чувствуешь, не странно. Да, любовь к боли − не самая здоровая реакция стабильного человеческого существа. Наш мозг запрограммирован отвергать боль. Она − это то, что тело защищает от вреда и смерти, это сигнал, что её источник целится нас убить или причинить нам вред. Но ещё боль провоцирует мощный выброс адреналина, дофамина и эндорфина. Выработка этих веществ − нормальный человеческий рефлекс на опасность. Ты подсаживаешься на эти ощущения, и участие в сессиях постепенно вызывает зависимость от выплеска гормонов. В твоём случае сыграло пристрастие не к боли, но к послушанию и всяческой игре. Это не важно, суть остаётся та же, − он мягко улыбался, осматривая Мию со всех сторон. Заметив напряжение в её шее, Виктор положил ладонь на голову, молча потребовав её опустить. Мия подчинилась: приятный прилив крови устремился к затылку. − Не тревожься о своей зависимости. Хотеть ярких эмоций − тоже вполне нормальная и естественная вещь.
Беспомощное тело вновь принялись трогать, дразнить, отмерять томительное наказание. Руки Виктора становились особенно бесцеремонными. Мало-помалу Мия начала бесконтрольно двигать бёдрами им навстречу, извиваясь в своих постромках. Виктор замечал эти неудачные попытки задать темп, но, сладостно мучая, не давал приблизиться к разрядке. По обыкновению, он видел в опоясанном верёвкой женском теле какую-то неизъяснимую самоуглубленную красоту и порочность. В этот момент Виктор был художником, рисовавшим жидким теплом на коже, как на холсте. И ничто не смело ему помешать.
Пальцы скользили вверх и вниз по спине, пока не остановились у ягодиц. Они погладили между ними, дразня и щекоча. Трения было недостаточно, ритм не имел ничего общего с тем, что Мия обычно ассоциировала с сексом. Просто последовательная ласка, предоставляемая с точностью и бесконечным терпением.
− Виктор…
− Тише, − в голосе промелькнула дразнящая истомная ухмылка. − Ты необыкновенная, красивая, вкусная, тонкая… Хочу уделить внимание каждому дюйму твоего тела, уловить твоё волнение, смущение, желание, − гипнотизирующий ведущий за собой голос стал для плавленого сознания дополнительной лаской. − Поразительно хороша. Красивая длинная талия. Стройные бёдра. Аккуратная круглая попа. Небольшая налитая грудь. А твои тяжёлые волосы − уверен, девушки завидуют тебе, − наконец, он провёл костяшкой по налитым складкам промежности: − Здесь красиво и нежно.
Мия задышала так, что показалось слышит, как заскрипели рёбра. Собственная восприимчивость обострилась, перетянутая кожа горела и немела. Несмотря на это, прикосновения ощущались ярче, иначе, словно чем больше чувствительность пропадала снаружи, тем сильнее усиливалась внутри.
− Я вспомнил наш извечный спор об изменах. Ты всегда рьяно оппонируешь, стоит мне заикнуться о неравнозначности причин для измен у мужчины и у женщины. Мужчина может изменить, даже будучи в счастливых для себя отношениях. Просто потому, что он идиот. Бывает особенная интимная обстановка, когда уже невозможно повернуть назад и остановиться. Это не значит, что мужчина по умолчанию заслуживает прощения. Наоборот. Он глуп, глупость непростительна. Для женщины дело обстоит иначе. Если она счастлива в сексуальной жизни, в очень редком случае она посмотрит на сторону. И если уж посмотрела, то никаких сомнений: она не удовлетворена или удовлетворена в неполной мере. Всё дело в различии сексуальностей мужчины и женщины. Мужская сексуальность бледна на фоне женской. Если мужчина не способен получать удовольствие без эякуляции, то для него существует только репродуктивный секс. В отличие от женщины, у которой есть клитор, специально созданный природой ради женского удовольствия и никак не связанный с репродуктивной стороной. Пределы женской сексуальности так широки, что подавлять её и не давать ей расти − настоящее преступление. Неудовлетворённая своим партнёром женщина будет искать на стороне того, с кем её сексуальность откроет все свои шлюзы, и это вполне справедливо.
Он издевался. Он не давал расслабиться, трогая и целуя самые восприимчивые к ласке места. С одной стороны, Мия испытывала на себе настойчивость и смелость губ, с другой − зудяще-сладкое ощущение ограничения.