– Дорогой Чарли, позвольте пригласить вас на танец, – Теобальд протянул ему руку.
Чарли вспыхнул, потупился, улыбнулся и вложил руку в большую тёплую ладонь герцога. Теобальд обнял юношу за талию и, прижав к себе, закружил по залу. Омега счастливо улыбался, послушно покоряясь движениям Теобальда, всматривался в его красивое лицо, чувствовал под своей ладонью его сильное плечо. Прошёл первый тур вальса и начался второй. Теобальд и Чарли всё кружились по залу, обмениваясь влюблёнными взглядами. Герцог любовался изгибом лебединой шеи, схваченной кружевным воротничком, бликами серёжек на нежной коже, выбившимися из причёски локонами, нежно сжимал тонкую ладонь, доверчиво лежавшую в его руке.
Очарование было нарушено кадрилью, грянувшей с оркестрового балкона. Картер, стоявший неподалёку, подошёл к остановившимся Теобальду и Чарли.
– Тео, позволь мне сменить тебя. В твои-то годы – и танцевать кадриль?
Теобальд благосклонно улыбнулся.
– Что же, молодёжь, веселитесь, – и направился к угловому диванчику, однако добавил в последний момент, озорно покосившись на брата. – Не забывай, что ты почти так же стар, как я.
Картер сделал вид, что обижен, и Чарли рассмеялся. Молодые люди пустились в пляс под весёлый ритм, разливавшийся по залу, смеясь и задыхаясь от бешеного ритма.
Танец с Теобальдом был исполнен нежности и был знаком своеобразного единения. Чарли был близок к нему, чувствовал его тепло, размеренное дыхание, и невольно представлял себе ночь, которая должна была увенчать их роман. Чарли был слишком чист, чтобы воображать её в буквальном смысле, более того, он даже не в полной мере знал, что именно надо воображать, но это было томительно, сладко, и у юноши кружилась голова, а тело само покорно двигалось, подчиняясь сильным рукам Теобальда. С Картером было не так. Весёлый танец, шум музыки, синхронный топот ног, сбивающееся дыхание и зуд в усталых ногах – вот и всё. С Теобальдом Чарли испытывал трепет влюблённого, с Картером – ликование ребёнка перед невиданным доселе торжеством.
После Картера Чарли танцевал с несколькими незнакомыми альфами, которые, как позже объяснил Теобальд, были представителями блестящей лондонской молодёжи. Вечер плавно переходил в ночь, а лампы сияли всё так же ярко, всё так же блестели пышные туалеты, всё так же отовсюду слышался смех и светские разговоры. Чарли, устав танцевать, присел на пустой диван у стены, обмахиваясь веером, и по-детски восторженно любовался танцующими парами. Несколько минут он сидел в одиночестве, но вскоре из другого конца зала к нему двинулся Уильям. Близнецы были одеты схоже – это была задумка графа, который пришёл в восторг от мысли, что все будут их путать. Однако Чарли не спутал бы жениха с его братом никогда в жизни. Добрые серые глаза Теобальда излучали тепло и нежность, а сейчас к юноше придвигался с развязной улыбкой и хищно блестящими глазами совсем другой человек.
– А, Уильям, вы тоже устали танцевать? – Чарли улыбнулся, решив, что будет вежлив с будущим родственником. Наивный юноша не хотел верить в то, что рассказывали ему о Уильяме, и он пообещал себе, что не станет верить слухам, пока не убедится воочию. Да, он знал, что граф обесчестил юного Доминика, и испытывал из-за этого глубокую неприязнь к нему, но верить в то, что Уильям – отцеубийца Чарли не мог. Даже услышав это от Теобальда.
– Да. Балы так утомляют, не правда ли? – Уильям лениво откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу.
– Что вы! – удивлённо взглянул на него юноша. – Мне так весело! Мне никогда ещё не было так весело.
– Мой милый Чарли, вы юны и восторженны. А таким старикам, как мы с братом, уже всё безразлично.
Чарли задело и обращение, и взгляд графа на жизнь, который он зачем-то приписал и Теобальду.
– Тео не всё безразлично, вы не правы. Разве он стал бы устраивать бал, если бы ему это не нравилось?
– Ах, детка, как вы наивны! Конечно, давать балы – обязанность придворных господ. Не будь Тео обязан хоть раз в год собрать «досточтимую публику», – Уильям выделил голосом последние слова так, что Чарли сразу понял, как он относится к этой самой досточтимой публике, – он бы никогда не позвал в дом этих напыщенных разодетых обезьян.
Чарли задрожал от негодования, но сдержался и сказал спокойным тоном:
– Граф, вы слишком строги к людям. Кажется, не следовало бы судить их так, как только что сделали вы.
– Вы мне нравитесь своим оптимистическим взглядом на жизнь. Мой дорогой, подарите мне танец! Может, ваша компания сделает этот бал не таким скучным и томительным для меня?
Юноша едва не ответил «нет», настолько пугающе прозвучали для него слова графа, но он сию же минуту подумал, что в огромном зале, полном людей, Уильям не посмеет причинить ему зла.
– Что ж, я отдохнул и готов танцевать дальше, – юноша заставил себя приветливо улыбнуться и сам протянул графу руку. Они поднялись, и Чарли, невесомо кладя тонкие пальцы на плечо Уильяму, дрожал от необъяснимого страха.
Уильям прижал юношу к себе почти так же крепко, как Теобальд, и это было совершенно неприлично. Чарли попытался отстраниться, но граф осклабился и, насмешливо глядя прямо ему в глаза, прижал к себе вплотную. Закричать, начать вырываться и тем самым привлечь к себе внимание было нельзя – со стороны не была заметна эта отвратительная для омеги близость, и стало бы только хуже, если бы все гости узнали о том, что происходит. Чарли гневно и вместе с тем смущённо вспыхнул, и Уильям улыбнулся ещё шире, любуясь его реакцией.
– Граф, что вы делаете? Отпустите меня сейчас же! Я настаиваю! Вы ведёте себя в высшей степени неприлично! Уильям!
– Не шумите, мой сладкий, вы же не хотите, чтобы кто-то заметил? Не бойтесь, здесь слишком много людей, и у меня связаны руки.
– Отпустите меня, Уильям. Я закричу.
– Не закричите, – ухмыльнулся граф, и его ладонь двинулась по тонкому стану юноши вниз.
Щёки Чарли пылали, в горле стоял ком, и юноша чувствовал, что готов расплакаться. Уильям прижимал его к себе столь крепко, что вскоре омега с отвращением ощутил нечто твёрдое, что касалось его живота, к счастью, сквозь множество слоёв одежды. Даже для такой невинной овечки, каковой был Чарли, не составило труда догадаться о том, что это было, и он, не заботясь уже о гласности, размахнулся, чтобы ударить графа по лицу, когда каким-то чудом между ними как из воздуха материализовался бледный от гнева и ненависти Картер.
– Убери от него руки, грязное животное. Не смей его трогать. Никогда. Слышишь?
Воспользовавшись появлением Картера, Чарли вырвался из цепких рук графа и бросился прочь из зала.
– Как ты, недоносок, смеешь мне указывать? – поинтересовался Уильям, пепеля взглядом младшего брата. – А ну иди сюда, нам следует поговорить.
Граф ухватил Картера за рукав камзола и потащил в коридор, туда, где никто не мог их услышать.
– Слушай меня, ублюдок. Если ты ещё хоть раз сунешь свой длинный нос в мои дела, весь Лондон узнает о том, что младший брат и секретарь герцога Ратленда путается с альфой. О, ты думал, я не знаю о твоих интрижках? Безмозглый идиот. Так вот, ты уяснил? Я ославлю тебя и Теобальда на всю Империю, и ты ничего не сможешь поделать. Так что лучше тебе не соваться ко мне. Тогда ты сможешь дальше хранить свою постыдную тайну.
Картера было не так-то просто напугать, и он иронически взглянул вниз.
– Ты-то свою, я смотрю, не скрываешь. Ты подумал о том, что тебя могли видеть сейчас? Как ты волочишь меня куда-то в коридор с копьём наперевес?
– Но мы-то с тобой знаем, кто причиной моего состояния. Омега, а не альфа, – Уильям не пытался скрыть своего возбуждения и даже не стеснялся его.
– Мы-то знаем. А те, кто тебя видел, не знают. Не боишься, что о тебе пойдёт та же молва, что и обо мне?
Уильям с присвистом выдохнул. Как и Теобальд, он был намного выше и шире в плечах своего младшего брата, но сейчас эта разница терялась: невысокий худой Картер смотрел на графа с видом победителя, а тот замер как истукан в нелепой позе, выдававшей испуг, и не смел вздохнуть.