Уильям нелепо махал руками и бранился, как матрос в порту, и Чарли даже сквозь испуг и беспокойство за друга, отчаянно краснел от того, что слышал.
Теобальду было не до приличий, не до вызова на дуэль, как положено аристократам, и начался простой мужицкий мордобой. Точнее, это была не столько драка, сколько нелепые попытки Уильяма ударить и ловкие и точные удары Теобальда. Граф потерял сознание быстро, не столько от побоев, сколько от количества выпитого алкоголя. Герцог почти и не бил его – пары точных бросков хватило, чтобы сбить незадачливого вояку с ног.
Расправившись с братом, Теобальд подошёл к Чарли, державшему на руках Доминика, взял на руки бесчувственного юношу и, ободряюще шепнув жениху «Идём», пошёл по коридору к своей спальне и смежной с нею спальне юношей.
Уложив Доминика в постель, Теобальд отправил попавшегося по пути лакея позвать врача, а сам пошёл к Картеру. Узнав, что необходимо отнести пьяного Уильяма в спальню, Картер пришёл в восторг. Вся ненависть к старшему брату, всё злорадство выплеснулось в столь ядовитую улыбку, что Теобальд счёл нужным одёрнуть его.
– Нечего тут ухмыляться. Идём, надо управиться с ним поскорее.
Альфы нашли графа там, где Теобальд его оставил – на полу в заброшенной комнате. Мужчина спал, громко похрапывая. Лицо Картера озарила счастливая и злорадная улыбка озорного мальчишки, которому удалось напакостить своему злейшему врагу.
Однако наслаждаться зрелищем было некогда, и братья дружно подхватили спящего негодяя за руки и за ноги и, изрядно постаравшись, донесли его до его спальни. Там, небрежно уложив его на кровать, они удалились, и по пути Теобальд рассказал Картеру о причине случившейся стычки.
– Мерзавец, – выплюнул разом посерьёзневший Картер. – Как такую дрянь только земля носит? Кажется, убить эдакую дрянь – даже и не грех, а благодеяние.
– Ну-ну, не переусердствуй, – осадил его герцог. – Не забывай, что он твой брат, как и я.
– Он мне не брат, – чётко разделяя слова процедил Картер, тяжёлым взглядом буравя Теобальда. – Я ненавижу его. Ненавижу также сильно, насколько привязан к тебе. Лучше бы его вообще не было, лучше бы ты родился один, без близнеца. Всем было бы проще, и родители, может, были бы ещё живы. Он виноват во всех бедах, обрушившихся на нашу семью. Не говори мне, что он – брат. Это неправда.
Теобальд смолчал. Он знал, что Картер не признаёт плавных переходов, что для него нет серого, лишь чёрное и белое. Если любовь – то навсегда, если ненависть – то тоже до гробовой доски. И уж если кто заслужил ненависть добродушного и миролюбивого Картера, то вряд ли ему удастся заслужить прощение. А принимая во внимание мальчишескую горячность Картера, Теобальд воспринял его желание убить Уильяма вполне буквально и не на шутку испугался, как бы и в самом деле младший не натворил бед.
– Картер, я надеюсь, ты не станешь нарываться на ссоры с ним, чтобы осуществить свою человеколюбивую мечту и стереть Уильяма с лица земли?
– Не знаю, – ответил Картер, но в его неопределённых словах прозвучало вполне определённое «стану», и сердце Теобальда ухнуло куда-то в пятки.
– Опомнись, мальчишка. Чего ты хочешь добиться? Он выше и сильнее тебя. Прости, но победить его на дуэли ты не сможешь.
– Это в дуэли на шпагах. А кто сказал, что она будет на шпагах, а? Я прекрасно стреляю. Чтоб ты знал.
– Я знаю, это я научил тебя стрелять. На свою голову.
– Я смотрю, ты обеспокоен. Хорошо, я обещаю тебе, что не стану вызывать его на дуэль после этого случая. Но после следующего – обязательно. Так ему и передай.
– Это ребячество, – воскликнул Теобальд в спину уже уходящего брата. Картер не ответил.
***
Доминик оправился от происшествия быстро. Один день он пролежал в постели с головными болями, а на следующий день они с Чарли уже вновь занялись чтением и вышиванием. Кроме того, Чарли не терпелось вытащить своего друга из мрачной одежды прислуги и нарядить достойно компаньона и друга, и ещё две недели назад, на следующий день после бала из Лондона был выписан портной, и юноши целый день провели с ним в запертой комнате, подбирая ткани, фасоны, цвета, узоры, кружева и прочее. Теобальд сунулся к ним один раз, но, увидев разложенные по всей комнате цветастые тряпки, лишь снисходительно улыбнулся и вышел. На его взгляд это было не больше, чем игра двух маленьких мальчиков в куклы. Разве что в роли куклы выступал живой человек.
Наконец, наряды были готовы, и за день до их доставки Чарли и Доминику никак не удавалось успокоиться, и, чтобы хоть чем-то себя занять и заодно дополнить образ, они решили проколоть Нико уши.
Чарли никогда ничем подобным не занимался, и ему было страшно, но он не показывал виду, чтобы не напугать друга.
– Ложись на кушетку, – Чарли указал пальцем на диван у окна, и Доминик послушно лёг. Чарли подложил ему под голову подушку, достал самую тонкую иглу, выбрал самые лёгкие серёжки из собственных запасов и нарезал яблоко.
– А яблоко зачем? – занервничал Нико, подозрительно и испуганно косясь на острое лезвие иглы, находящееся уже в опасном расстоянии от его уха.
– Это чтобы игла воткнулась в него, а не в твою шею. Ложись. Если захочешь покричать или поплакать – ничего страшного, только ради всех святых, не дёрнись. Это будет очень быстро. Ты готов?
Нико задрожал, но кивнул. Чарли сделал всё очень быстро, Доминик почти и не заметил. Минута боли, два жалобных вскрика, когда игла проткнула мягкие мочки, два жалобных стона, когда Чарли вдел серёжки, и вот Нико уже любуется своим отражением с двумя блестящими камушками в ушах. Чарли быстро, из первых попавшихся заколок соорудил пышную причёску, и оба юноши ахнули. Вместо деревенского мальчика, измученного жизнью, на них из зеркала глянул юный красавец, впервые полностью осознавший, как он хорош.
– Ты такой красивый, – Чарли поправил выбившийся локон на голове друга. – Ах, поскорее бы тебя увидел Джереми: он будет в восторге, вот увидишь.
Однако юноши пока не рискнули показать Джереми Доминика в таком виде, к тому же роскошная причёска не вязалась с чёрно-белым костюмом секретаря.
Зато на следующий день было счастье. Над Домиником усердно трудились Чарли, Виктор и портной. Около получаса они примеряли то и это, меняли украшения, выбирали серьги и шляпки, и наконец, отойдя, восхищённо ахнули, увидев результат.
Перед ними стоял невысокий, хрупкий юноша, одетый в белоснежные брюки, батистовую рубашку с кружевами и камзол кремового цвета с расшитыми рукавами и фалдами. Пышная причёска под изящной чёрной шляпкой, атласные белые перчатки и простые золотые серьги без камней, кукольное лицо в обрамлении выбившихся рыжих прядей и стыдливый взор из-под тёмно-рыжих ресниц делали Доминика похожим на аристократа по рождению. Если бы кто-то увидел его в эту минуту впервые, ему бы и в голову не пришло, что этот прекрасный юноша ещё недавно был простым сельским мальчиком, помогал отцу пахать поле, стирал зимой в ледяной воде, ел каждый день бурду из капусты и картофеля, а запивал простой водой.
Доминик и сам был потрясён произошедшим с ним преображением, и несколько минут он удивлённо всматривался в зеркало. Отражение мягко, удивлённо и смущённо улыбалось ему, также, как и он, с недоверием ощупывало высокие скулы, пухлые губы, тонкий нос, покрытый веснушками, пышную причёску и уши, сверкающие золотом серёжек. Доминику казалось, что он видит это лицо впервые, и оно не имеет никакого к нему отношения. Однако это был именно он. И, наглядевшись вдоволь, юноша удивлённо оглянулся на Чарли, который также любовался им с растроганной улыбкой.
– Нико, пойдём покажемся Тео и Картеру? Посмотрим, что они скажут?
– Но зачем же, – смущённо пролепетал Доминик, но по его едва сдерживаемой улыбке было ясно, что ему тоже хотелось узнать мнение альфы, к которому он питал тёплые, почти сыновние чувства.
– Идём, идём скорее!
Теобальд нашёлся в кабинете. Он сидел в кресле, сосредоточенно и хмуро листая книгу расходов, всё ещё подавленный выходкой брата и опасающийся новых. Омеги прокрались в кабинет тихо, и герцог не заметил их. Чарли тихонько кашлянул, и Тео поднял голову. Сначала он подумал, что к Чарли приехал в гости родственник, но, приглядевшись, узнал Доминика.