– Нико, вы потрясающе выглядите! – герцог вышел из-за стола и, подойдя, поцеловал руки обоих юношей. Доминик вспыхнул, но этот поцелуй был для него невинным и отцовским.
– Спасибо. Это всё благодаря стараниям Чарли, Виктора и доброго Сэмюэля. Они придумали этот наряд.
– Вы хороши собой, Нико, и наряд только подчеркнул это, – Теобальд ласково улыбнулся, глядя на двух восторженных мальчишек с блестящими глазами. – Вы составите мне компанию за ужином?
– Мы бы рады составить компанию вам, Тео, – ответил ему Чарли. – Однако при вас будет и тот, кого нам лучше бы не видеть.
– Понимаю. Что ж, тогда желаю вам приятного аппетита. С вами мы увидимся перед сном – я как всегда зайду послушать ваше чтение.
– Хорошо, – Чарли улыбнулся ему, и юноши вышли.
***
Юноши, проводя много времени друг с другом, много разговаривали, и Доминик, наконец, рассказал свою историю. Чарли был тронут и поражён тем, как много горестей выпало на долю его милого Нико. Обоим юношам стало легче на душе, от того, что они всё друг о друге знали и им нечего было скрывать.
С ними много времени проводили и Картер с Теобальдом, своим присутствием как бы оберегая юношей от возможных покушений Уильяма. Доминик, мало знакомый с Картером, поначалу боялся его, чувствуя в нём язвительность и иногда ошеломляющую прямолинейность, однако он быстро привык к младшему брату герцога, и вскоре вечера вчетвером за музыкой и чтением стали милой и приятной традицией.
Однако Картер и Теобальд не всегда могли быть рядом с беззащитными омегами, и рано или поздно это должно было повлечь за собой ожидаемые последствия.
Наряды, чтение и беседы не отменяли ласковой заботы обоих юношей о новорожденном Эдмунде, и Доминик, питавший склонность к Джереми, бывал с младенцем чаще, используя это как предлог, чтобы повидаться с его отцом.
Однажды вечером, успокоенный долгим отсутствием каких-либо поползновений от бывшего хозяина, он беспечно отправился к малышу в одиночестве. Картер был занят бумагами, Теобальд и Чарли уехали на конную прогулку вдвоём, строго наказав Доминику не уходить далеко от комнаты в одиночестве, но юноша решил не дожидаться своего друга. Идя по тёмному коридору пустовавшего крыла, Доминик припомнил нападение графа и боязливо поёжился. Шаги его стали тише и осторожнее, слух и зрение напряглись, и омега готов был в любой момент побежать прочь, если граф окажется где-то рядом.
Несмотря на все опасения, юноше удалось добраться до комнаты Джереми и младенца без происшествий. Оказалось, что Джереми, тоже постепенно осваивавший непростую науку ухода за новорождёнными, уже накормил и перепеленал сына, и мальчик сладко спал у отца на руках. Увидев Джереми, с нежностью склонившегося к крохотной головке, целующего маленькие пальчики Эдмунда, Доминик очарованно улыбнулся.
Джереми, допоздна трудившийся на конюшне, не всегда заставал своих «помощников» за работой, и ещё не видел Доминика в новой одежде. Нико нравился ему и прежде, но теперь, увидев его не в скромном чёрном наряде, а в элегантной одежде, подчёркивавшей его фигуру, оттенявшей его прекрасные волосы и фарфоровое кукольное личико, был сражён. Скромный воробушек превратился в райскую птицу, и Джереми особо остро ощутил свои зарождающиеся чувства к нему. Чувства эти были приятны, но альфа стыдился их. Не прошло даже месяца с тех пор, как скончался Гарри, и Джереми казалось кощунством его так неожиданно вспыхнувшее новое чувство.
– Доминик, – альфа замялся, не зная, с чего начать разговор. – Вы выглядите как настоящий богатый господин.
Доминик вспыхнул и потупился.
– В этом нет моей заслуги… Как малыш?
– Он спит.
Оба чувствовали, как нелепо выглядит их несвязный разговор со стороны, но ничего не могли поделать со своим смущением.
– Я… ну тогда я пойду? Вы справитесь самостоятельно? – Доминик неловко топтался на пороге, не зная, что лучше – выйти или войти.
– Да, конечно, я сам… Спасибо за помощь… Без вас я бы не справился. Спасибо.
– Не за что, – Нико поторопился выйти из комнаты и, закрыв дверь, привалился к ней спиной и закрыл глаза, силясь собраться с мыслями.
Джереми давно нравился ему, но трогательная сцена с младенцем подействовала на него как ветерок на тлеющие угли, и юноша ощутил, как сердце бешено бьётся в его груди, как пылают щёки, как дрожат от волнения руки. Неужели, подумалось ему, он наконец-то обретёт счастье? Неужели после стольких унижений найдётся человек, который будет с ним не для того, чтобы растоптать и удовлетворить свою похоть? Неужели любовь суждена и ему? Доминик почувствовал, как дрожь проходит по его телу от головы до пяток, и вспомнил, что так и стоит у дверей своего возлюбленного, и тот может выйти в любой момент.
Чтобы избежать неловкой ситуации, Доминик двинулся обратно, в их общую с Чарли комнату, когда в тёмном проёме коридора его взгляд выхватил знакомый силуэт. Юноша остановился и с ужасом понял, что замечтался и забылся, а значит, потерял бдительность. Дежа вю было почти полным, за исключением двух вещей: в прошлый раз Уильям был пьян, а рядом был Чарли. Теперь достаточно было взгляда на графа, чтобы понять, что он трезв, а рядом никого не было, чтобы позвать на помощь. Доминик опрометью бросился назад, к Джереми, но Уильям был быстр, как дикое животное, и юноша даже ничего не понял, когда кубарем полетел на каменный пол, едва успев прикрыть руками лицо. Удачно подставленная подножка дала графу пару секунд, которых оказалось достаточно, чтобы поднять оглушенного ударом мальчика на руки и отнести в ближайшую открытую комнату.
На этот раз Уильям поступил умнее. Предыдущая попытка овладеть одним из омег была вызвана опьянением, теперь же графом двигал холодный расчёт. Он действовал тихо, молча и заранее убедился, что мальчик будет один. У него были ключи от всех дверей пустовавшего крыла, и подобрать нужный оказалось легче лёгкого. Бросив всё ещё бесчувственного мальчика на кушетку, обёрнутую чехлом, он пару минут повозился с ключами и, закрыв дверь, неторопливо подошёл к начавшему приходить в себя Доминику.
Мальчик понял, что на этот раз спасения ждать неоткуда. Граф навис над ним, словно изваяние, буравя его тяжёлым, похотливым взглядом холодных серых глаз, и Доминик весь сжался, предчувствуя ещё одну порцию боли, унижения и ненависти.
– Что же, ты думал, что убежишь от меня? Ты – моё. Я выкупил тебя, и если бы не это, ты гнил бы в провинциальной тюрьме, хлебал вонючую жижу трижды в день и спал на гнилой соломе.
– Лучше спать на соломе, чем быть вашим, – дрожащим от негодования и ненависти голосом выдавил из себя юноша. Граф передёрнулся от знакомых слов – то же самое сказал ему Теобальд.
– Смотри-ка, подстилка герцога даже цитирует его изречения. Как это мило. Что же, разговоры в сторону. Ко мне.
– Нет, – Доминик упрямо сжал губы.
Граф наотмашь ударил его по лицу. Звякнули серёжки, слетела с головы шляпка. Разъярённый Уильям запустил левую руку в густые волосы, собранные в причёску, и оттянул голову мальчика так, чтобы видеть его лицо. Рука снова поднялась и снова опустилась, струйкой стекла кровь из носа. Доминик даже не вскрикнул.
– Ах, как же ты хорош в барских тряпках. Как же это я раньше не додумался разрядить тебя как знатного выскочку? Это прибавляет тебе цены. Я бью тебя, и передо мной уже не грязная деревенская потаскуха, а чёртова оскорблённая невинность. А ну иди сюда, ты! Уж я-то знаю тебе цену, паршивец! Ко мне!
– Нет! – голос Доминика срывался. – Отпусти меня! Негодяй! Чудовище!
Граф не стал больше тратить слова. Ухватившись обеими руками за грудки блузы, он дёрнул в разные стороны, забренчали по полу пуговицы. Доминик, готовый умереть от одной мысли, что мерзавец хоть ещё раз до него дотронется, отчаянно закричал и забился с неожиданной для самого себя силой, не желая больше принадлежать ненавистному графу.
– Я никогда, никогда больше не буду твоим! Я лучше умру прямо сейчас! Отвратительное чудовище! Зверь! Отпусти!
Неожиданная сила мальчика, хоть и сбила сначала Уильяма с толку, не была препятствием. Порвав рубашку, альфа хотел было притронуться к худым плечам, покрытым веснушками, когда в его ладонь вонзились острые зубы. В прошлый раз Доминик кусал слабо, не по-настоящему. Теперь, сомкнув челюсти, он ощутил во рту солёный вкус крови и откуда-то как сквозь пелену расслышал болезненный вопль. Граф на секунду отшатнулся, удивлённо рассматривая руку, по которой струями лилась кровь, но уже через секунду накинулся на юношу с по-настоящему звериным бешенством.