Чарли забрал стакан с супом у разволновавшегося друга и погладил его по голове.
– Я очень рад за тебя, душа моя. Я говорил тебе, что Джереми любит тебя. Вот видишь, он испугался за тебя, и скрывать свои чувства стало невозможно. Не думай о графе. Думай о том, кого ты любишь, и кто любит тебя. Эти мысли не дадут тебе пасть духом.
– А я и не падаю. Я на седьмом небе от счастья! Ах, Чарли, как я счастлив! Я и правда счастлив теперь…
– Вот и славно. А теперь отдыхай.
– Я не хочу отдыхать, – Доминик сел повыше, прислонившись спиной к подушкам. – Разве за эти дни у вас ничего хорошего не произошло?
– Ну, кое-что произошло, всё же, – Чарли улыбнулся. – Из Лондона привезли наши свадебные костюмы. Я свой не мерил – ждал, когда ты очнёшься, чтобы сделать это при тебе.
– Так наденьте его сейчас! Это так порадует меня, я совсем-совсем позабуду о том, что произошло несколько дней назад. То есть, забуду о том, что произошло плохого, – Доминик снова улыбнулся, вспомнив слова Джереми.
Чарли встал со стула и направился к шкафу, когда в дверь тихо постучали.
– Кто там? Войдите! – Чарли повернулся к двери, и лицо его озарилось нежной и полной понимания улыбкой: на пороге стоял Джереми. – А, друг мой, ты пришёл навестить Нико? Он проснулся и, я думаю, в состоянии принять тебя.
Сказав это, Чарли молча вышел в комнату Теобальда, не желая мешать влюблённым. Джереми подошёл к постели больного и, смущённо потупясь, сел на стул Чарли. Доминик чувствовал, что щёки его горят, и точно также не смел поднять глаз.
– Как ты… себя чувствуешь? – несмело начал Джереми, всё ещё глядя куда-то в сторону.
– Мне намного лучше. Я должен поблагодарить тебя – ты спас мне жизнь. Я уверен, что не смог бы выжить после того… Того, что случилось бы. Спасибо тебе.
– Ники, я… Скажи, ты помнишь, что я говорил тогда? Помнишь хоть что-нибудь? – Джереми замер, ожидая ответа.
– Я всё помню, – щёки Доминика запылали ещё сильнее.
– Что же, тогда мне не так трудно будет признаться снова. Я люблю тебя. С тех пор, как увидел в первый раз.
Несколько мгновений молодые люди молчали, не решаясь посмотреть друг другу в глаза. Наконец Доминик собрался с силами и прошептал едва слышно:
– И я люблю тебя.
В комнате снова стало тихо. Ни один из влюблённых не знал, что делать дальше. Доминик, сполна познавший обратную сторону любви, не имел понятия о том, как нужно вести себя в подобных ситуациях. Джереми, впервые женившийся меньше года назад по воле родителей тоже не знал, что подобает делать, когда признаёшься в чувствах. Он был нежно привязан к Гарри, но это, всё же, была не любовь. Он впервые понял, что это такое: когда Доминик был рядом, его сердце замирало, кровь стучала в висках, голос дрожал от волнения, но в то же время по телу разливалось приятно тепло, похожее на тепло камина, когда возвращаешься ночью в лютую стужу с улицы домой.
И Джереми, и Доминик уже не были невинны, но, всё же, смущение и трепет первой любви не уступили место искушённости и ленивому безразличию людей, уже предававшихся плотским утехам. Особенно волнительно было Доминику: он познал двух альф, первый из которых обесчестил его ради забавы, а второй держал в рабстве, и теперь сердце заходилось от страха и надежды, что в третий раз всё будет совсем иначе.
Джереми знал, что Доминик не невинен – сцена с графом убедила его в этом окончательно, но это знание никак не повлияло на его чувства.
– Ники, я люблю тебя. Ты знаешь, что я уже был женат. Гарри был хорошим человеком и добрым мужем, я был привязан к нему, но чувства к тебе – совсем другие. От тебя у меня голос дрожит, и я счастлив видеть тебя, даже мельком. И я готов убить за тебя.
– Это я видел и знаю, – смущённо улыбаясь прошептал мальчик.
Джереми склонился к юноше и, взяв его руку, поцеловал осторожно и нежно, совсем так, как целуют руки знатным господам их мужья. Доминик зарделся, но руки не отнял. Джереми, оторвавшись от тёплой ладони, приподнял голову и притронулся губами к губам мальчика, и тот вздрогнул, впервые почувствовав поцелуй, подаренный с любовью и лаской.
– Я люблю тебя, мой мальчик, мой Ники… Я так тебя люблю. Долго же я не смел признаться в этом даже самому себе…
– Я понимаю, – Доминик погладил альфу по кудрявой голове. – Ты перенёс тяжкую утрату, и я очень сожалею об этом. Но Джереми, мой путь тоже не был устлан розами, и я хочу, чтобы ты знал всё обо мне. Я боюсь, ужасно боюсь, что моя история отвратит тебя от меня и остудит твои чувства, но молчать я не могу.
– Я знаю, что граф принуждал тебя к разврату с ним. Я ведь сам видел это на днях и, как видишь, я всё ещё здесь, и чувства мои всё так же сильны, – Джереми ласково улыбнулся юноше.
– Это не всё, Джерри. Граф принуждал меня, и в том нет моей вины, но беда моя не в этом: граф не был для меня первым альфой. Вся моя история началась с того, что я влюбился. Он был, как говорят, первый парень на деревне, и в него были влюблены все, в том числе и я. И мне стыдно говорить об этом сейчас, тем более тебе. И однажды по своей глупости и влюблённости я ему поверил. А спустя час мой отец выгнал меня из дому, и очень скоро я попал к графу. Вот так. Я многое бы отдал, чтобы этого не было.
Доминик несмело посмотрел на Джереми, опасаясь увидеть холодность и презрение на его лице, но альфа смотрел на мальчика с нежностью и состраданием.
– Доминик, я действительно тебя люблю. И твоя история не вызывает во мне ничего, кроме ненависти и гнева к тому мерзавцу и ещё большей любви к тебе. Ники, я буду счастлив стать для тебя тем, кто заставит тебя забыть о твоих обидах и горестях.
Джереми снова поцеловал маленькую ладонь.
– Отдыхай, мой мальчик. Кажется, я прервал твой разговор с мистером Чарльзом.
– Джереми, – омега приподнялся с постели и ухватил уходящего собеседника за рукав. – Скажи… скажи ещё раз. Я раньше никогда этого не слышал. Никто никогда не говорил мне подобного.
– Я тебя люблю, – альфа улыбнулся и погладил Доминика по голове. – Я люблю тебя. Люблю.
– И я люблю тебя, – мальчик откинулся спиной на подушки и счастливо улыбнулся, провожая глазами уходящего Джереми.
***
Уильям был в бешенстве. Он расхаживал по своей спальне, заложив руки за спину и проклиная брата самыми страшными словами, которые в избытке приходили ему на ум.
Чем больше граф думал о сложившейся ситуации, тем отчётливее понимал: пришла пора действовать. Смерть брата, являвшаяся истинной целью визита, теперь казалась не просто способом завоевать поместье и титул. Уильям чувствовал, как дрожит от предвкушения каждая жилка в его теле, как только он воображал себе погибшего от его руки Теобальда. Какой-то сладострастный трепет охватывал его, когда он представлял себе распростёртое на полу тело близнеца, своего извечного обидчика, с раной, пачкавшей кровью белоснежную рубашку, его стремительно бледнеющее лицо, испуганный взгляд и жалкое выражение.
В своих тайных мечтах Уильям заходил дальше, чем простое отравление или удар ножом в спину. Ночами ему грезилось, что ему удастся не только умертвить брата, но и как следует измучить его перед смертью. Закрывая глаза, граф отчетливо видел сырое подземелье, связки ржавых цепей, целый арсенал лезвий, штыков, кувалд, игл и прочих металлических и каменных предметов, пригодных для нанесения страшных увечий. Ратленд, стоило ему только закрыть глаза, видел распростёртое окровавленное тело, так похожее на его собственное, покрытое ожогами и порезами, слышал болезненные стоны и мольбы о пощаде, которым не суждено растопить безжалостное сердце мучителя. Эти картины не только побуждали Уильяма действовать и поскорее, но и приводили его в состояние духа, близкое к опьянению.
Сейчас, расхаживая по собственной спальне, рисуя в своём воображении сцены кровавой расправы, Уильям ощутил, что в душе его поднимается и закипает ярость, которую просто необходимо выплеснуть на кого-то или, хотя бы, на что-то. Не в силах более сдерживать свои гнусные порывы всепоглощающей ненависти ко всему окружающему, граф схватил первое, что попалось ему под руку – вазу с цветами – и швырнул её в стену над кроватью, с наслаждением глядя, как мокрое пятно расползается по обоям.