– Да, принял. Но в свете тобою поведанного уже начинаю жалеть об этом.
– Почему?
– Кто знает, не вмешайся бы я тогда со своей дурацкой идеей… хм… негласного наставничества, может, худо-бедно и отсидел твой Юра положенное. Вышел на свободу да и начал жизнь с чистого листа. А так, получается, охмурил его Чибис. Романтикой блатной.
– Паш! Я тебя умоляю! Какая, к чертям, романтика? До горизонта – марево с мошкой. До которого еще добраться нужно – через буры, шизняки и крытки. Вохра безумная, «даешь главбревно Родине», и перловка, от которой по ночам не пропердеться. Это, что ли, романтика? – Кудрявцев досадливо покачал головой. – Не-ет, не верю. Не хочу верить. Не мог Юрка как фраер ушастый на словесные выкрутасы повестись.
– Но ведь с чего-то такие, прости господи, сюжеты в его рóмане нарисовались?
– Не знаю с чего. Пока не знаю. Вот разыщу – выясню. Кстати, Чибис этот давно ласты склеил?
– В 52-м, в Ивдельлаге. То ли сам себе вены вскрыл, ложкой заточенной, то ли добрые люди помогли. Но интересный был товарищ, что и говорить…
Ленинград, сентябрь 1944 года
– Тащ капитан! Заключенный Чибирев по вашему приказанию из «Крестов» доставлен.
– Раз доставлен – заводи, – кивнул Яровой, закрывая папку с документами и убирая ее в верхний ящик стола. Секунды спустя конвоир ввел в кабинет Чибиса.
То был сиженый-пересиженый уголовник, представитель старой воровской, хоть уже и советского розлива, формации, сформировавшейся к середине 1920-х. Битый жизнью, вохрой и кем еще только не– волчара с очень неуютным взглядом. Удивительно, но подобный типаж еще век назад был описан Всеволодом Крестовским в «Петербургских трущобах»: «Взглянув на него, нельзя было не угадать присутствия страшной, железной физической силы в этом сухом, мускулистом теле; вообще в нем сказывался скорее человек духа, чем плоти». Со стороны сидящей братии уважение к Чибису было беспредельным (не путать с беспределом!). Даже самая распоследняя безмозглая сявка, и та не могла не понимать и не признавать, что ум у старого лагерника – совершенно иного уровня. И еще одно, пожалуй, самое важное: хоть и был Чибис человеком, мягко говоря, небезгрешным, имелся в нем редкий по тем лютым временам, крепко ввинченный внутренний стержень. Существовала граница, которую Чибис не мог бы перейти ни при каких обстоятельствах. И было то одновременно и силой его, и слабостью.
– Ну, здравствуй, Чибис. Давненько мы с тобой… Как живется-можется?
– Твоими молитвами, начальник.
– Бери табурет, присаживайся. – Яровой взглядом указал конвоиру, что тот может удалиться. – В ногах правды нет. Да и разговор не на пять минут намечается.
– Так ведь правды, начальник, и повыше конечностей нет, – буркнул Чибис, подсаживаясь к столу. – Но раз такое дело, можно и поговорить. Все, что намечено партией, выполним.
– Чаю хочешь?
– Нет, благодарствую. Жидкий не потребляю, а на чифирь боюсь разорение нанести.
– Но хотя бы от папироски не откажешься?
– Один вот так тоже – курнул да в реку нырнул. Прошло семь лет, а его все нет. Начальник, давай без холодных закусок? Черпай свою баланду, пока у тебя не остыло, а у меня аппетит не пропал.
– Можно и сразу. Просьба у меня к тебе имеется.
– Заинтриговал. Проси больше – получишь меньше.
– По завершении нашего разговора тебя переведут в другую камеру.
– А просьба в моем на то согласии? Тады – ой! Считай – удивил.
– Кончал бы ты эти свои ковырялочки с подковырочками, – попросил Яровой. – Мы с тобой одни сейчас, без соглядатаев. Так можем мы просто, как двое умных взрослых мужчин, спокойно поговорить? Что ты мне здесь жиганский спектакль прогоняешь?
– Так ведь скуШно, начальник.
– А! Тогда жарь дальше. Выступи в защиту блатной идеи. Про то, как оно нехорошо не то что сотрудничать с администрацией, но даже на одной табуретке с ним посидеть. От этого, дескать, офоршмачиться можно, а после заболеть и умереть.
Здесь Чибис хмыкнул, давая понять, что не чужд иронии.
– Я тебя в гражданина великой родины перевоспитывать не собираюсь. Во-первых, поздно. Во-вторых, ни тебе, ни родине это на фиг не нужно. Так, может, без лозунгов обойдемся?
– Ладно, начальник, считай, убедил. Излагай.
– Просьба моя не мусорскáя. Не от службы – от сердца идет. А в том, что это не какая-то оперативная комбинация, не внедрение, не подстава, – я тебе слово даю. Веришь?
– Верю всякому зверю, а тебе да ежу погожу, – по привычке отбалагурился Чибис. – Ты, эта, шпиль дальше, по тексту.
Павел вздохнул и продолжил. Шпилить:
– Есть один парень, у которого судьба уж такие странные зигзаги нарезала. И так получается, что не без участия нашей конторы.