– Да уж. Без вас – какой сказ?
Яровой проигнорировал ремарку, ибо реагировать на каждую – вспотеешь отбрехиваться, и продолжил:
– Оно конечно, лес рубят – щепки летят. И до щепок, как правило, никому дела нет. Но, порой, случается и такую вот щепочку жалко станет.
– Вот не знал, начальник, что тебя на сентиментальщину инда и пробивает.
– Ты, Чибис, как хочешь к этому относись, но… Вся семья у этого парня, по разным причинам и обстоятельствам, на тот свет ушла. Тем не менее он хвоста не поджал, на весь мир не окрысился. Более того, за Родину успел повоевать. Причем героически, хотя совсем мальцом на фронт попал. Но теперь так обернулось, что ему за чужое на зону уходить.
– Допустим, растрогал, начальник. Я как в тюремной библиотечке про приключения Гекльберри Финна прочитал, вообще малолетних бродяг жалеть начал. И чего? Предлагаешь мне в роли негра Джима за твоим огольцом приглядеть?
– Ну, на негра ты не шибко тянешь. Но нюхаешь в правильном направлении.
– Разжуй?
– С мест информация поступает. За сучьи темы. Про то, что режете вы залетающих в лагеря фронтовичков так, что свист стоит и пиджак заворачивается. И есть у меня такое опасение, что это пока цветочки. Ягодки, они впереди будут. Вот закончится скоро война, и тогда уж вы по-настоящему, по-взрослому начнете статусами своими воровскими, аки членами в бане, меряться. А у парнишки самое что ни есть «автоматчицкое» прошлое. Под такой салат суки его прямо от ворот к себе подгребут. После чего, при первом удобном случае, ваши горло перережут. Я правильно расклад понимаю?
– Если не касаться за нюансы – вполне. Сразу видно образованного человека.
– Так вышло, что, кроме тебя, Чибис, мне больше попросить некого. Посему… Если сможешь, пригляди за парнем? А я в свою очередь… Скажи, чем могу? В рамках разумного, конечно.
– А что ты мне можешь предложить, начальник? На волю ведь не выпустишь?
– Нет. На волю не выпущу.
– А, окромя воли, остальное у меня есть.
– Могу свиданку с бабой организовать, – взялся вслух прикидывать варианты Яровой. – Оно, конечно, не положено – ни тебе, ни мне. Но, обещаю, не узнает никто.
– Только мы вдвоем, да ты со свечкой? Интересный пейзаж. Надо будет обмозговать.
– Я перед тобой лукавить не буду. Ты, конечно, запросто можешь меня наколоть. На этап уйдете, и – привет, никто контролировать, проверять, как оно там дальше сложится, не станет. Но пойми! Не заслуживает этот парень сдохнуть ни за понюх табаку. Он… очень правильный он парнишка.
Последние слова Яровой произнес с неподдельной болью, что не ускользнуло от чуткого уха Чибиса.
– Правильный, говоришь? Так это смотря по каким понятиям.
– По любым! И по нашим, и по вашим! – продолжил наращивать градус Павел. – Он волченыш еще совсем. Не выживет он там, по первости, в одиночку. Ты только поначалу за ним пригляди, а? А дальше сам сдюжит. У парня навыки выживания отменные – через такое прошел, что… у-у-у-у. Нутром чую – выкарабкается. Лишь бы с самого начала лапы не перебили.
Здесь Яровой устало выдохнул и потянулся за папиросами:
– Вот такой будет мой сказ, Чибис. А теперь от тебя слова ответного жду… Да возьми ты уже папиросу! Хорош кобениться!..
И трех часов не прошло, как Чибис был возвращен обратно в «Кресты». В некогда главную тюрьму Российской империи, изначально задумывавшуюся как одиночную. «Преступник – это, без сомнения, грешник, – так в 1880-е рассуждал чешских корней архитектор Антоний Томишко, приступая к исполнению государева заказа на строительство нового столичного пенитенциарного учреждения. – А единственный путь грешника – покаяние. Иначе на его жизни можно ставить крест». По дерзновенному замыслу архитектора, одиночная камера должна была стать для затворника монашеской кельей, местом для молитвы о прощении.
Много невской воды утекло с тех пор. И на не меньшем количестве узников, прошедших через «Кресты», государство поставило жирный крест. Отныне одна только робкая попытка молитвы вызывала в этих стенах гомерический хохот сокамерников. Исчезли как класс и камеры-одиночки. Так, например, та, куда поздним вечером после разговора с Яровым перевели Чибиса, была заселена шестью сидельцами. И по местным меркам это считалось более чем сносными условиями казенного общежития…
Чибис степенно, по-хозяйски зашагнул в камеру. Дверь за ним тут же захлопнулась, с тем же противным лязгом закрылась на замки – и на пару секунд в былой келье «грешников» сделалось тихо. Постояльцы, включая тех, кто кемарил, синхронно подняли и поворотили головы. С неподдельным интересом всматриваясь в подселенца.