– Цыц! Тебе слово потом дадено будет. Так вот, у офоршмачившегося в лагере всего два путя: либо в мужики перекрашиваться, а жизнь у них, я тебе скажу, самая распаскудная, либо к польским ворам на поклон идти. Те, может, и примут, но всей жизни тебе тогда останется до первого серьезного мочилова. Потому как, при всей своей крепости, против нашего брата ворá с заточкой, с мойкой, либо просто с куском арматурины тебе все равно не устоять. Так что не плюй кверху – себя пожалей.
– Дикость какая. Ну, допустим, кричал я. «За Родину». Так я же и за таких, как они, кровь проливал. Как ни крути, и за тебя тоже. Пока вы по тюрьмам да по лагерям… в тылу…
– За родину, говоришь? Так ведь как раз родина их по тюрьмам да лесоповалам и рассовала! Я, благодаря родине, полжизни на нарах провел! А теперь она, которая родина, и тебя, друг мой ситный, схомячила! И не очень понятно – за что? Ты ведь этого профессорского внука мало что не убивал – в глаза не видел? Так за что же она тебя к нам уконтрапупила? Обратно за вопли «за Сталина»? Или, может, за отца с матушкой, невинно убиенных?.. Ну, что притих? Давай уже, определись как-то: кто тебе родина – друг или враг?
Юрка громко сопел. Молчал, не знал, что ответить.
– Хотя чего я тебя агитирую? Последний раз спрашиваю: «Будешь, дьявол, пулемету учиться?» Или прямо сейчас расплевываемся, и гори оно все синим пламенем.
– Извини, Чибис. Я, наверное, и в самом деле не того… Да, будем. Учиться.
– Вот то-то и ЖЭ! Ладно, Барон, ум не масло, его и за один день накопить можно. Я вот чего меркую: учитывая, что всю шпанку твоего Гейки мусора покрошили, а сам он героически на небеса вознёсся, самый верняк тебе в ихние блатные темы задним числом вписаться.
– Как это?
– До блокады жил не тужил, зефир кушал и в платок сморкался. А как с голодухи при немцах прижало: там – на стрёме постоял, сям – мешок луку помог дотащить. Ну и впрягся потихонечку. Смекаешь, куда клоню?
– Кажется, да…
Собственно, с этого непростого ночного разговора и началась Юркина воровская биография…
– …Слушаю?
– Алексеич? Это я.
– Кто – я?
– Ну я, Вавила.
– Ч-черт! Ты на часы когда последний раз смотрел?
– Начальник, ты же сам просил сразу отзвониться. И что можно на домашний.
– Я такое говорил? Хм… Ну, допустим. И чего стряслось?
– Переговорил я с Хрящом. С час назад.
– И что Хрящ?
– По ходу купился.
– Из чего такие выводы?
– Мы с ним на утро понедельника забились. Хату и домработницу смотреть.
– Ай, молодца, Вавила! Возьми с полки пирожок. Значит, так, завтра в полдень встречаемся на нашем месте. Расскажешь за подробности.
– Не, начальник, я в такую рань не встану. Шут его знает, сколько мы тут еще гужбаниться станем.
– Так ты что, прямо от Вальки, из хаты звонишь?
– Обижаешь. Какое-никакое соображение имею. Я из будки звоню. Меня это, на пьяный угол послали. К таксистам, за водкой.
– Неужто никого помоложе не сыскалось?
– А мы спички тянули. Кому бежать. Мне досталось.
– Понятно, повезло, значит.
– Это кому как.
– Хорошо, тогда не в полдень, а в три. Усек?
– Давай лучше в четыре? Мне ж еще того, похмелиться надо будет.
– Не торгуйся, не на базаре. В три. Я тебя сам похмелю. В счет квартальной премии за успешное выполнение плана…
Глава четвертая
За свою почти двухвековую историю эта ленинградская улица сменила немало названий. Изначально именовалась Преображенской Полковой, затем была перекрещена в неблагозвучную Грязную. После смерти Николая I стала Николаевской. По горячим следам Февральской революции, когда в Петрограде спешно избавлялись от царской топонимики, улицу не только переназвали в честь дня начала большой бузы (27 февраля), но и присвоили ей статус проспекта. Правда, в таком качестве она просуществовала недолго, год спустя снова став улицей. На сей раз носящей имя французского бунтаря Марата. Надо ли говорить, что знаменитый якобинец никогда не бывал ни здесь, ни где-то поблизости?
Улица славилась достопримечательностями. Тут тебе и Музей Арктики и Антарктики, разместившийся в стенах бывшей Никольской церкви; и дом, где располагалась первая редакция газеты «Правда»; и прекрасно известный выпивохам дом номер 79-бис, в котором еще до войны открыли первый в СССР медвытрезвитель. Но вот конкретно у инспектора уголовного розыска Анденко улица Марата прежде всего ассоциировалась с местом обитания его достопочтенного тестя – знатного корабела-клепальщика, Героя Соцтруда Павла Матвеевича Жукова, и менее почтенной тещи…