– Кто здесь еще мои пассажиры?! – взвизгнула-заголосила проводница. – Стоянка сокращена. Быстренько заходим в вагон, сейчас отправляемся.
И этот ее взвизг стал финальным аккордом.
Сродни грохоту захлопнувшейся крышке рояля.
– Ну, счастливо тебе, сокол Малиновского.
Барон крепко пожал ладонь фронтовика.
– И тебе всех благ, орел Мерецкова.
Басовито прогудел паровоз, загрохотали буфера, состав Пермь – Ленинград медленно тронулся. Барон припустил, запрыгнул на подножку и, не оглянувшись на оставляемый за спиной город Галич, с оставляемой в нем несостоявшейся красавицей женой, вернулся на свою полку. Все правильно. Так оно, всяко, честнее.
Как наставлял его Чибис: у бродяги два клина – поле, лес да посередь осина…
– …Я ж тебе говорила, что ни фига он на ней не женится, – удовлетворенно бухнула Влюбленность, наблюдая за этой мизансценой. – Поматросит дуреху и бросит.
– А ты, подруга, не торопись с выводами, – неуверенно возразила Любовь.
– А тут спеши не спеши – все едино. Ты вообще хотя бы раз видела долгие отношения после бурной ночи случайной любви?
– Насколько долгие? – уточнила Любовь, понимая, однако, что Влюбленность права.
– Допустим, несколько лет.
– Несколько лет – видела.
– Всё?
– Что «всё»?
– Съела?!
– Несколько лет – это иногда целая жизнь.
– Жизнь – это жизнь. И не надо, любимая! «Очко» – это всегда двадцать одно, а не двадцать девять, как тут.
– Да, здесь двадцать два, – вздохнув, согласилась Любовь.
Она по-прежнему верила в Ирину, но теперь уже сомневалась в Бароне, убеждаясь, что в этом человеке лагерем выжжено всё. И что к Ирине, как это ни печально сознавать, он отнесся всего лишь как к массажу души. Вернее – того человеческого, что от нее, от души, пока ещё оставалось.
– Да, выжжено! – расписавшись в собственном бессилии, поставила окончательный диагноз Любовь…
– …Так нормально?
– А если левый край чутка повыше поднять?
– Так?
– Нет. Плохо. Слезай.
Захаров спрыгнул с табурета. С облегчением, но и с максимальной осторожностью положил картину на пол. Живопись мало того что имела два метра по диагонали, так еще и была заключена в тяжеленную раму.
– Э-э! Отставить перекур! Времени в обрез, – продолжил руководить процессом развески Анденко. – У меня через полтора часа романтическая встреча с Вавилой. В саду, под липами. Давай-ка вот что: перевесь ту, с лошадью, ближе к окну. А которую с бабой – на ее место.
Сам Григорий в данный момент вольготно, на правах старшего и в высоких материях и мотивациях якобы разбирающегося, покачивался – нога на ногу – в кресле-качалке.
– А в чем разница?
– Разница в эстетическом восприятии.
– Чего сказал?
– Я говорю: картины местами поменяй.
Теряя остатки терпения, Захаров взялся перевешивать. Анденко же дотянулся до стоящей на красного дерева прикроватном столике (тоже из вещдоков) бутылки пива (не из вещдоков) и сковырнул зубами пробку.
– Всё, готово. Учти, Гришка, если скажешь, опять не так – полезешь сам.
– Во-от! Совсем другое дело. Поменяли картины местами, и угол заиграл.
– Сказал бы я, что и в каком месте у тебя заиграло.
Захаров забрал у приятеля бутылку, жадно присосался.
– Но все равно. Как сказал бы Станиславский: «Не верю!»
– А по мне, довольно миленько получилось.
– То-то и оно, что миленько. А нам потребно – экстра-люкс.
– Да брось! Много чести для заурядного уголовника.
– Э-э, не скажи. Барон, он очень даже незаурядный. Чтобы такую, как в столице, кражу обставить, не навык – талант нужен. Дар Божий.
– В первый раз слышу, что у Боженьки имеются навыки профессионального уголовника… Короче, конкретно от меня чего еще требуется?
– Погоди, не части. Надо поразмыслить, включить пространственное воображение.
– Без проблем, включай. Только без меня.
– Алё? Я не понял?
– А тут и понимать нечего. Была поставлена задача нарядить квартиру, так?
– Ну так.
– «Елочные игрушки» привезли, развеску закончили. Сейчас «звезду» на пианину водрузим, и – хорош, разбегаемся. Тебя Вавила под липами, а меня через час Светка под часами ждет. Мы в кино условились.
– Светка, кино… Мелко плаваете, товарищ Захаров. Ставите свои мелкобуржуазные интересы выше успеха нашей оперативной комбинации.
– Не нашей, а вашей, товарищ Анденко. Это раз. А во-вторых, еще неизвестно, когда придет час оной реализоваться. И придет ли вообще.