Кабинет, что и говорить, впечатлял. Интерьер и обстановка – если не императорские, то великокняжеские уж точно. Даже старинное пианино имелось, хотя сам Марцевич едва ли отличал ноту «до» от ноты «ля».
– Присаживайся, Анатолий Яковлевич. В ногах правды нет, а она нам сейчас – ой как понадобится.
Марцевич покорно плюхнулся в плюшевое гостевое кресло и злобно уставился на визитеров:
– Быть может, вы, наконец, объясните, что здесь происходит и по какому праву вы…
– Барон, а товарищ не понимает! Может, мне объяснить? С легонца?
– Пока не стоит. Возможно, чуть позже. Вот что: мы тут с товарищем потолкуем, а ты пока поброди по хате, пошукай по сусекам. На свой вкус. Только я тебя умоляю! Бронзу не бери. Мне сегодня тяжести носить впадлу. С утра кости ломит. Видать, к дождю.
– Это мы с превеликим удовольствием, – ухмыльнулся Филька и вынырнул из кабинета.
Барон же прошел к письменному столу и устроился в роскошном хозяйском кресле. Марцевич следил за ним настороженно, лихорадочно просчитывая в уме, что же это за такая «беда пришла, откуда не звали».
– Вишь как, Анатолий Яковлевич, оно складывается, – после минутной паузы заговорил Барон. – Ты, небось, думал: столько лет прошло, все быльем поросло? Иных уж нет, а те далече? Нет, конечно, первые 3–5 после войны годков очко наверняка еще поигрывало. Небось, и мальчики кровавые в глазах стояли, и тени из прошлого по ночам наведывались? Но потом пообвык. Успокоился, расслабился. А зря.
– Послушайте! Не знаю, как вас по имени-отчеству. Я вас решительно не понимаю! Какие мальчики? Какие тени?
– Ладно, перейдем от прелюдий к делу. Меня и моего товарища уполномочили провести в твоем, Марцевич, доме экспроприацию ценностей. Посему – предлагаю добровольно выдать оные. В первую очередь нас интересуют ювелирные изделия, монеты и прочая мелюзга. Крупногабаритные предметы сегодня вывозить не будем.
– И кто же это вас… уполномочил?
– Должно быть, Тот, кто не только всегда думает о нас, но и все о нас знает – и хорошее, и плохое. Сразу предупреждаю, временем мы располагаем. Твоя новая женщина, та, что из секции грампластинок в Гостинке, она ведь сегодня до семи работает, так?
Физиономия Марцевича покрылась бледной испариной:
– А откуда вы?..
– А за это время мы всё успеем. И паркет перекурочить, и обои отодрать, и шкафы разломать, и сантехнику расколотить. А оно тебе надо? Отдай по-хорошему и существуй себе дальше. В сносных условиях да с молодой женой. Короче, думай. Даю тебе на всё… – Барон дотянулся до стоящих на столе песочных часов и перевернул их. – Время пошло.
В кабинете воцарилась тишина. Марцевич затравленно смотрел, как в часах бежит песок, продолжая лихорадочно соображать. Барон же выбрался из-за стола и принялся расхаживать по кабинету, осматриваясь и присматриваясь. Оказавшись рядом с пианино, он машинально открыл крышку и одним пальцем, что называется на автопилоте, начал перебирать клавиши:
– Протекала речка. Через речку мост. На мосту овечка. У овечки хвост.
Услышав этот дурацкий текст, Марцевич вскинулся. С момента появления в квартире этих двоих в его глазах впервые отчетливо обозначился страх.
– …Дяденька, а мою овечку не возьмете? За хлебушек?
– Спасибо, девочка. Оставь себе…
– ТЫ?! Ты – Юра?! Тебя и твою сестру сюда Гейка приводил?
Барон с шумом опустил крышку.
– Узнал, старый хрыч? Вот и славно. Извини, Гейка подойти не смог. Хотя у него тоже кой-какие перерасчеты к тебе имеются.
– Он что, тоже жив?
По всему, это известие стало для Марцевича не меньшим потрясением.
И Барон тут же взялся развить тему.
– Например, он посчитался бы с тобой за набой на квартиру профессора Лощинина. Который ты дал доходягам-пацанам. И где они, за пайку харчей, семейство профессора к праотцам отправили. Чтоб тебе, упырю, картину Айвазовского приволочь. Правда, почти всех пацанов вскорости мусора покрошили. В отличие от тебя. Пенсионера-блокадника.
Расценив слова и интонацию Барона как вынесение смертного приговора, Марцевич упал с кресла, бухнувшись на колени.
– А за твое «тоже жив» – отдельное спасибо. Как видишь – живой. Более того, намереваюсь тебя, гниду, пережить.
– Не убивайте! Прошу вас! Я все… я все отдам!
– Картина где? Айвазовский?
– Нету. Христом Богом, нету. Продал. Вскоре после войны.
– Кому?
– Одному ответственному работнику. Из Москвы. Фамилии не знаю, честное слово.
– Допустим. Схрон?
– Да-да. Сейчас. Я сейчас, Юра…
Тайник в виде замурованного в несущую стену металлического сейфа был замаскирован с изрядной изобретательностью. Так что, не поплыви сейчас Марцевич, Барон с Филькой вполне могли бы его и не отыскать. Центральное место в сейфе занимала старинная шкатулка. Как оказалось, доверху набитая самой разной ювелиркой. Барон попробовал на вес – килограммов пять, никак не меньше.