За соседним столиком, отгородившись от приятелей развернутой газетой, неспешно и словно бы нехотя цедил кружечку пива мужчина лет сорока в строгом сером костюме. Зато газету изучал с таким неподдельным интересом, что за него делалось немножечко страшновато. Хотелось подойти и сказать: дружище, как можно настолько не понимать своего счастья?! Ведь тебе сегодня исключительно повезло – ты пьешь ледяное, возможно, неразбавленное чешское пиво, о котором 99 % населения СССР могут только мечтать, и даже не мечтать – грезить! Так неужели за ради такого случая ты не способен расщедриться на более приличную закуску, чем трехкопеечная «Правда»?
– Еще картина осталась, – напомнил Гога.
– Барон просил ее зашхерить. Покамест.
– Во-во! А на фиг вообще тогда было ее подрезать? Картина – это тебе не воротники меховые, на которых клеймов нет. Спалимся с ней, к чертовой бабушке!.. Если уж Барон – такой любитель живописной писи, то и забирал бы ее в счет своей доли. А нам еще по пять сотен на брата сверху всяко бы не помешало.
– Хочешь сказать, Шаланда за вычетом доли Барона отслюнявил?
– Вот именно. Ленинградец в прошлый раз почти весь наличман загреб, и теперь… Обратно ему отстегивай.
– И когда он снова заявится?
– А шут его знает. Меня вчера Шаланда на почту гонял, телеграмму в Питер отстучать. Дескать, приезжай, гость дорогой. Мы всю черновую работу за тебя сделали, товар сбагрили. Приходи, кума, любоваться… Разве что… Может, обойдется? Не приедет?
– Эге ж! Раскатал губёнку! Чё Барон – дурак, от таких деньжищ отказываться?
– А ну как повязали его мусорá? Мало ли за ним грехов водится?
– Типун тебе!.. Ох и жаден ты до бабок, Гога! Ради лишней косой готов товарищу беду накликать. Совести у тебя нет.
– А на кой она мне? Опять же, в этой жизни одна только курица от себя гребет. Да и та – назад оборачивается.
– Ну, смотри. Как бы тебе самому за такие пры`нцыпы не огрести. По самое не балуй.
Казанец сердито опустошил кружку и встал из-за стола.
– Ты куда?
– Пойду отолью…
Мужчина за соседним столиком аккуратно свернул газету трубочкой, сунул во внутренний карман пиджака и двинулся следом за Казанцом. Видать, и ему приспичило. Недаром же газетку с собой прихватил…
В мужском туалете наличествовали три писсуара и отдельная кабинка-монплезир (для больших дел). Правда, на захватанной ручке кабинки сейчас болталась табличка «Ремонт». Казанец пристроился у крайнего писсуара, запустил мощную струю, блаженно выдохнул и…
Последнее, что он услышал, – скрип двери за спиной.
А потом – все в его глазах вдруг померкло, и сознание мгновенно отключилось. Разве что струя какое-то время продолжала жить своей обособленной жизнью.
Мужчина в сером костюме подхватил обмякшего Казанца за подмышки, затащил в кабинку и усадил на унитаз. После чего плотно прикрыл дверь, вернул на место упавшую «ремонтную» табличку, помыл руки и вышел из туалета.
Далее мужчина проследовал не к своему столику в зале, а на улицу. Выйдя на крыльцо, он закурил и бросил выразительный взгляд в направлении «Волги», припаркованной метрах в двадцати. С заднего сиденья машины тотчас выбрался собственной персоной генерал Кудрявцев, по гражданке одетый, и направился к ресторану. Когда он поднимался на крыльцо, мужчина в сером костюме произнес негромко: «Полчаса я гарантирую». Владимир Николаевич в ответ молча кивнул и толкнул входную дверь…
В ту секунду, когда скучающий в одиночестве Гога только-только забодяжил себе новую порцию «ерша» и уже собрался ее заглотить, к нему подошел интеллигентного вида мужик. С обычно несвойственным подобным типам нахальством он, не спрашивая разрешения, поставил свою кружку с пивом на их столик и бесцеремонно уселся на место Казанца.
– Алё! Мужик, ты чего – очки дома забыл? Не видишь – занято!
– Ничего-ничего, в тесноте, да не в обиде.
– Ты мало того что слепошарый, так еще и глухой? Русским языком объявлено – занято! Отвали!
– А у тебя самого, Гога, со зрением как? – невинно поинтересовался Кудрявцев, заставив Гогу поперхнуться удивлением.
– ЧЕ-ЕГО щас сказал?
– Дывысь!
С этими словами Кудрявцев сунул под нос Гоге свои, в раскрытом виде, корочки, ответная реакция на которые оказалась исключительно предсказуемой:
– Ой-йо-о-о-о… Генерал?! Ка… а… гэ… э-э-э…
– Сам ты – гэ! – усмехнулся Владимир Николаевич, пряча ксиву. – Челюсть в исходное верни. И лицо попроще сделай… Штаны, надеюсь, не намочил?