Капитан Петерсен не стал чинить мне препятствий, и я получил увольнительную в Лондон. Лейтенант Торп пришел в ужас, когда узнал, что его приятель сидит в тюрьме в Шотландии, и тут же организовал мне встречу со своим отцом. Когда я зачитал министру обороны выдержки из своего дневника, тот огорчился еще сильнее. Он сказал, что «Группе И» действительно отводилась важная роль в планах командования и что, наверное, произошла какая-то ошибка. Он обещал лично разобраться в нашей ситуации. Я, в свою очередь, получил следующие инструкции: спокойно возвращаться и передать товарищам, что нам надо вести себя паиньками до скорого решения вопроса. Я еще не успел покинуть Лондон, когда до меня дошло известие, что колеса завертелись и Байер уже освобожден.
В Сент-Эндрю наша праздная жизнь продолжалась, как и прежде. Прошло целых пять месяцев, прежде чем мы наконец сделали нечто более существенное, чем мытье лестницы и сгребание в кучу листьев. Лежа на койках, мы целыми днями обсуждали, как унизительно ничего не делать, что наше дорогостоящее обучение пропадает впустую, в то время как наши однокашники из летной школы давно уже воюют. Все мы, естественно, знали о подвигах норвежских летчиков и моряков, не говоря уж о героях Сопротивления.
Мы прочитали опубликованное в прессе выступление британского министра иностранных дел Антони Идена, в котором он отдал должное норвежскому торговому флоту, обеспечивавшему транспортировку сорока процентов всего горючего, необходимого союзным армиям. Так почему же нам, профессиональным телеграфистам, не находится применения? Английский адмирал Диккенс во всеуслышание произнес: «Мы понесли тяжелые потери в живой силе и технике. Поэтому не будет преувеличением сказать, что вклад Норвегии бесценен». А мы сидели без дела в шотландской глуши. Даже когда одного из нас послали мыть туалет в казарме инженерных войск, куда мы никогда не ходили, мы все равно не протестовали.
Незадолго до Рождества 1943 года меня вызвали в военную полицию и спросили, остается ли в силе отказ «Группы И» служить в офицерской столовой. Если да, то нам грозило обвинение в мятеже. Но мы остались солидарны с Байером.
Сразу после Нового года на «Группу И» наконец пришел приказ. Всех нас распределили в разные части. Меня, к моей неописуемой радости, направили в роту норвежских горных стрелков, расквартированную в холмах Шотландии. Мои новые товарищи оказались отличными солдатами, а командир, по прозвищу Тарзан, пользовался всеобщим уважением и любовью. Мы много занимались спортом и целыми днями лазили по горам, как заправские альпинисты. Я снова почувствовал себя человеком.
Однажды на утреннем построении нам отдали команду «смирно». Когда Тарзан развернул перед строем какую-то бумагу, я понял, что сейчас произойдет нечто важное. Бумага оказалась постановлением трибунала. Рядовой Хейердал (личный номер 5268) приговаривался к шестидесяти дням заключения с отсрочкой исполнения на год за — тут Тарзан выдержал паузу — за отказ прислуживать в офицерской столовой.
По застывшим рядам прошло легкое шевеление, а некоторые даже позволили себе ухмыльнуться. Тарзан быстро навел порядок, но в уголках его рта тоже играла улыбка.
Мы все получили по году отсрочки, и Верховное Командование постаралось сделать так, чтобы до конца войны мы не имели больше возможности создавать начальству проблемы. Нас снова собрали вместе, но уже под командой не капитана Петерсена, а маленького, жилистого и коренастого лейтенанта-связиста, награжденного норвежскими и английскими орденами. Лейтенант Бьёрн Рорхольт только что вернулся из-за линии фронта и был одним из героев Сопротивления. Мы скоро поняли, что он — беспокойная душа, человек, преисполненный энергии, из тех, кто начинает искать новое дело, едва закончив предыдущее. При первом знакомстве он выразительно нам подмигнул — многие были наслышаны о нашем «подвиге» — и рьяно взялся готовить нас к настоящему делу.