Я попытался расслабиться и отстраниться от его слов, словно они касались не меня — это всегда немного помогало. Он наверняка не хотел упускать возможности, поэтому продолжал говорить в спешке:
— Еще собирал сплетни. Я ведь благодаря им многое понял о тебе, но еще больше о жителях Солнечной. У тебя никогда не возникало мысли, что это не ты дурак, а все вокруг тебя дураки?
Я сглотнул, глядя на него. Воспоминания обид, вызванных непониманием и оставшихся далеко позади, испортили настроение. Тогда я был ребенком и все обходилось обычной поркой, иногда запиранием на несколько рассветов в холодной кладовой. Да, такие мысли и стали постепенно разрушать мою жизнь и жизнь моей семьи. И эти мысли, и многие другие… Скверные мысли.
— Ты можешь рассказать, с чего все начали считать тебя… — Он не закончил вопрос — хмыкнул и поморщился. — У меня едва язык поворачивается называть тебя дураком.
Во мне от его слов рождалась надежда, но вспоминать все равно ничего не хотелось. Я долго забывал, учился не присматриваться к миру, и это давалось трудно, а теперь… Вот — сидит передо мной исследователь, беловолосый шан’ниэрд, и хочет услышать от меня ту чепуху, которой в детстве была забита моя голова. Я взрослел, а избавляться от скверных мыслей становилось лишь сложнее. Ими хотелось делиться, их хотелось отстаивать, но я понимал, что за этим последует.
— И чем тебе это поможет? — тихо спросил я и гораздо громче добавил: — Знания о моем позоре и скверном разуме, чем они тебе помогут?
Он хлопнул себя по лбу и широко улыбнулся.
— Да, это верно, — смеясь, произнес он. — Прошу тебя откровенничать со мной, но даже не объяснил, почему для меня это так важно.
Я против воли улыбнулся — так не шел ему этот образ простака. Умирающее Солнце проникало в комнату и подсвечивало белые волосы, делало серую кожу теплее. И в этот же миг я будто смутно узнал в нем кого-то другого. Такое чувство иногда возникало, будто я уже проживал этот миг. И вот сейчас передо мной сидел кто-то, кто был важен мне и у кого я многому научился. Я откуда-то точно знал это. И теплое чувство… Могут ли быть воспоминания о ком-то так сильны, чтобы переноситься из жизни в жизнь? Но миг ушел, и передо мной остался только беловолосый шан'ниэрд.
Я выдохнул разочарованно и, устроившись в кресле удобнее, заметил:
— Ты переигрываешь.
— Я не хотел, — он мгновенно перестал улыбаться.
— Я не упрекаю, — успокоил я, — а подсказываю. Ты попросил о помощи, сказал, что хочешь подружиться. И я помогаю.
Он некоторое время сидел с серьезным видом, а затем снова улыбнулся, но куда более естественно. Постучав пальцем по серому лбу, сказал:
— Видишь, я уже забыл об этом, а ты запомнил, да еще и подстерег момент, чтобы припомнить. Я не говорю, что только это и есть показатель твоего ума… — Снова хмыкнул. — Опять отхожу от темы. На самом деле, боюсь, что ты сбежишь. Ты вспыльчивый. Кулаками, как я понял, размахиваешься не всегда, но от разговоров убегаешь часто.
— Не люблю выслушивать оскорбления.
— Наверное, я не смогу тебя понять. За всю мою жизнь меня оскорбляли только две девушки, — он усмехнулся. — Чувствую, мне еще предстоит проникнуться этой несправедливостью.
Только две девушки… Он постоянно сидел взаперти, в доме, где богатство приедается и за пару рассветов.
— Это сложно? — полюбопытствовал я. — Жить взаперти.
— Я думаю, ты и сам знаешь, каково это.
Его вопрос застал врасплох. Еще не осознав его, я понял, что он странно отзывается во мне. Я опустил голову.
— Кейел, твой случай не удивительный для Фадрагоса, — голос исследователя звучал так, словно он извинялся, — но так сложились обстоятельства, что я разглядел его только в Солнечной. На твоем примере. Я стал сторонним наблюдателем за вами и скажу тебе опять же прямо: для меня вы там все идиоты.
Он сложил руки лодочкой и поднес к губам. Ненадолго закрыл желтые глаза, а после сказал мягко:
— Я не принижаю деревенских. Это говорит не мое высокомерие, а моя обида. Ты ведь уже расспрашивал, чем я занимаюсь в гильдии. Ты, как пришел в себя после болезни, каждый рассвет интересуешься исследованиями, будто у тебя имеется масса вопросов ко мне, но ты никак не наберешься смелости задать их. И я сомневаюсь, что тебе мешает страх. Думаю, в нас с тобой корни проблем сидят гораздо глубже. Они где-то там, — нахмурившись, постучал по лбу. — Тебе с детства говорили, что ты глупый и у тебя… скверные мысли? Это ведь не твои слова. Кто так назвал твои мысли?