Топор выбил щепки из ступени у самой головы и крепко засел в доске. Я нащупал воротник его рубахи и, стиснув в кулаке, потребовал.
— В глаза смотри.
Он смотрел и не смотрел одновременно. Не было в них осмысленности. Только страх.
— Сынок? — я усмехнулся.
Нет, у меня отца, чтобы зваться его сыном. Разве это не так, Алурей?
Матушка сползла по столбу, приложив руку к груди. Ее глаза заблестели от слез. Теперь она будет стыдиться случившегося и жаловаться соседям. Я только вернулся в дом во всеоружии. И эта женщина не спросит у меня, все ли со мной хорошо. Не ранен ли я. Не порадуется моим успехам. Скорее, обвинит во всех бедах и поставит в укор мое отсутствие, даже если беды совсем не касались нашей семьи. Будь я дома, она бы обвинила во всех бедах меня, упрекая, что лишь одним присутствием в деревне я навлекаю беды. Ведь все наши беды от моих скверных мыслей. Проходя мимо нее, я склонился и прильнул губами к ее виску.
— Здравствуй, матушка. — Она зажмурилась, будто ожил ее ночной кошмар. Ей не понравилось, что я до сих пор жив? Или тон приветствия? — Лери у нас?
Она кивнула и обратилась тихой молитвой к духам.
Духи Фадрагоса, видите, какого неугодного сына вы воспитали этим людям?
В доме пахло пирогами. У моих родителей не было недостатков, кроме незначительной малости. Их сын родился и вырос со скверными мыслями в голове. Моих родителей можно было показывать беловолосым шан’ниэрдам, как пример тех людей, которые могут стать совершенством. Прекрасный мужчина, хозяин с золотыми руками, способный сам построить дом и обеспечить семью достатком даже в глухой деревне. И замечательная во всем женщина, у которой дома пахнет пирогами, кладовые ломятся от еды, в комнатах всегда убрано, и даже в самом дальнем углу чердака или подвала никто не найдет ни паутинки, ни пылинки. Таким бы людям да такого же совершенного сына… Но не повезло. Дважды.
Я вошел в свою комнату и не ошибся. Лери сидела у окна с пяльцами и вышивала на белой тряпке красные цветы. Увидев меня, выронила все из рук. Круглыми глазами стала осматривать меня с головы до ног.
— Где колыбель? — спросил, разглядывая комнату.
В ней появилось немного больше мебели. Скамья у окна, комод, полки на стенах, табурет у двери и кровать. Раньше была только кровать. И та — соломенный тюфяк. Сквернодумцу на пользу спать на твердом… Еще сквернодумцу когда-то запретили смотреть перед сном на Луну. Такое созерцание пробуждало скверные мысли. Поэтому окно было заколочено снаружи. Оно выходило в сад, но доски все равно выглядели, как узорчатые ставни, чтобы никто вдруг не усомнился в совершенстве заботливых родителей.
Злость росла с каждой секундой, проведенной под крышей родного дома.
— В комнате твоей матушки. — Наконец-то, заговорила Лери, выдыхая и заливаясь румянцем гнева. — Мы думали, что тебя нечисть в лес утащила. Где ты пропадал?
Она сжала кулаки и медленно поднялась со стула.
— Ты просила меня стать сильнее. Хотела, чтобы я мог защитить нас. Я искал силу.
Я закрыл за собой дверь и задвинул тяжелый засов. Хмыкнул. До моего ухода засов был только снаружи. Выглядел, как украшение, и был хорошо замаскирован под дверные узоры.
— Я думала, что тебя съела нечисть!
В спину что-то ударилось. Я повернулся и проследил за тем, как пяльцы закатываются под кровать. Голубые глаза Лери заблестели. Она с силой стиснула зубы и кулаки. На бледном лице румянец заалел двумя яркими пятнами. Я отстегнул ножны, поставил меч у двери и медленно шагнул к подруге детства. Она затряслась и скривилась, словно от боли.
— Тише, — прошептал, остановившись рядом.
Погладил большим пальцем напряженную скулу, повторяя след слезы. Она блеснула, стекая к подбородку. Грусть вынудила меня улыбнуться. Надо же… Раньше бы я принял эту встречу и реакцию за любовь. Как все-таки сильно изменилось восприятие.
— Я больше не оставлю тебя. Больше не уйду.
Обнял Лери, а она ударила меня в грудь. И снова, снова, снова… Я поднимал голову повыше и морщился, когда кулаки попадали по подбородку. Лери отталкивала меня — я обнимал крепче. С силой прижал ее к себе, надеясь, что она не додумается вцепиться зубами мне в шею.
— Ты не любишь меня! Не любишь!
Правда. Теперь люблю другую. Только ты уверена, что я люблю тебя.
— Не любишь! — кричала, пытаясь ударить коленом. — Пусти меня! Пусти!
— Лери, тише. Я рядом.
— Уйди! Ты бросил меня! Я не нужна тебе!
— Нужна.
— Врешь!
Полуправда — не вранье.
Когда ей надоело кричать, когда устала биться в истерике, я уложил ее на кровать и стал целовать. Она всхлипывала громче.