Трости, шляпы, перчатки, саквояжи и сумочки, ничуть не смущаясь, бросали в корзины, которые относились теми же молодыми весельчаками выше по склону и расставлялись в ряды.
Вскоре на пляже образовалась целая толпа в балахонах.
Красные и белые балахоны выстраивались в шеренги. Шеренги формировались в небольшие каре, да так ловко и толково, что становилось понятно: у мужчин сильны когда–то приобретенные навыки построения.
«НВП у них тут преподают как следует, без формализма!» — оценила Лена.
Она обратила внимание, что чередование красных и белых балахонов имеет какую–то систему — через один, через два, через три. Складывался какой–то ритмичный, бодрый, будто музыкальный рисунок. Непонятно, но воодушевляет.
— А что творится–то? — спросила Лена.
— Постарайтесь взять себя в руки и наблюдайте, — ласково сказал Флай.
Похоже, поведение Лены его больше не возмущало, а развлекало. Что–то он для себя понял и решил. Знать бы что?
Дамы, вознамерившиеся принять участие в загадочном действе, скинули верхнюю одежду и оказались в одинаковых простых платьях до пят. Фисташковые, жемчужные и белые цвета этих платьев, так же как балахоны двух цветов, намекали на какую–то систему.
Вот наконец появились «принцесса» и «витязь в сверкающих доспехах», похожий на сосновую шишку.
Мадам Куст суетилась, но как–то с достоинством и значением; руководила, но как–то очень ненавязчиво.
Лена вдруг поняла — мадам Куст поразительно напоминает завуча ее школы Евгению Феофановну по прозвищу Гингема. Не портретно, так сказать, но повадкой и властностью.
Лена захихикала.
Гингема всегда вызывала трудно превозмогаемое желание сделать что–то поперек и назло.
Остатки леденцов прилипли к вспотевшей ладони, и Лена неловким жестом, едва не упав, стряхнула их с руки.
Леденцы разлетелись, присоединившись к самоцветам на пляже. Мысль о том, что личинки–ювелиры примут конфеты за камушки, показалась исключительно свежей и забавной. Лена расхохоталась в голос, привлекая к себе внимание. Даже мадам Куст строго покосилась на нее. Но строгий взгляд произвел прямо противоположное действие, и расшалившаяся Лена показала чопорной мадам язык.
Зрители выстроились на пологом берегу обширным амфитеатром вокруг участников представления.
Огромная толпа демонстрировала феноменальную способность к самоорганизации: ни тебе давки и толкотни, ни вытянутых шей, ни стремления пробиться в первые ряды. Кто–то остался за столиком, и всем было удобно.
Шишковитязь встал на исходную позицию метрах в десяти от берега, принял позу и ждал начала. Все затаили дыхание. Лена тихонько прыснула. Но на нее не обратили внимания или старались не обращать.
Два джентльмена в клетчатых сюртуках подошли к рыцарю и набросили ему на плечи какую–то темную (медвежью?) шкуру, заставившую его слегка пошатнуться.
Тем временем «принцесса» подошла к самой воде и, скинув туфли, сделала знак.
К ней немедленно подбежали две ассистентки в жемчужном и салатном платьях и… быстро начали помогать ей снимать платье. Вскоре она осталась голой…
Нет, это Лене сначала показалось, что девушка обнажена. С десяти метров так и выглядело. На девушке был купальный костюм телесного цвета — штанишки до колен и блузка с короткими рукавами. Еще на ней были перчатки, сверкающие жемчужинами и многочисленными серебряными цепочками, а на голове красовалась прекрасная диадема.
Лена издала какой–то утробный звук, сдерживая смех из последних сил.
Ассистентки помогли бывшей принцессе войти в воду, так, чтобы ласковая волна едва доставала до колен.
Лена чувствовала, что сейчас взорвется, завопит, пройдется перед этими чудиками колесом. Что–то она такое сделает! Весь этот серьезный спектакль был тем смешнее, чем серьезнее к нему относились присутствующие.
Бывшая принцесса, теперь не то Венера, из пены рожденная, не то… Как их? Наяда? Ундина? Лена не была уверена и насчет Венеры. Может, это была Афродита или кто–то еще… Короче, она приняла картинную позу и…
Красные и белые балахоны грянули хором на много голосов что–то с горловым звучанием, что–то мелодичное, залихватское и плясовое, без слов. Женщины в длинных платьях закружились в танце не хуже профессионального балета! Наяда–Афродита начала изображать пантомиму в духе «морская фигура, замри» с какими–то плавательными движениями.
А шишкорыцарь простер к ней руки и двинулся в ее сторону походкой сомнамбулы. Словом — пошла потеха!
Лена оглянулась на Флая. Он смотрел не на представление. Он смотрел на нее — Ленку — и чего–то ждал.