По расположению труб на крыше Кантор мог определить где помешаются спальни, гостевые комнаты и большой каминный зал.
Разумеется, в темноте он не видел всей крыши большого дома, но мог предположить, где находится хозяин — как паук в центре паутины, господин Мэдок засел в большом каминном зале.
Туда, руководствуясь наитием, Кантор и направился.
Выйдя через широкие распашные двери из большой столовой, Кантор вынужден был немедленно принять боевую стойку бескера и, выбросив одновременно вперед обе руки, левой парировал удар тростью, а правой нанес удар в горло некстати подвернувшемуся охраннику.
Тот поперхнулся. Повалился спиной на стену и выронил боевую трость.
Второй удар Кантор нанес левой в открытую печень. Третий — правой — в ухо.
Тело повалилось ему под ноги. Трость с рокотом покатилась по редкой работы паркету. Впереди Кантор увидел приоткрытую на ширину ладони дверь. Свет выбивался оттуда оранжево–желтый, мерцающий. Кантор безошибочно определил, что туда–то ему и нужно.
Господин Оутс Мэдок помещался в огромном кресле с высокой спинкой. Короткие кривоватые ноги он держал на скамеечке. В руке — традиционный пузатый бокальчик с крепким вишневым вином.
Толстяк подходил бокальчику более, чем бокальчик к нему. Вернее, они стоили друг друга, но стеклянный сосуд, так редко используемый ныне в обиходе, был изящен и лаконичен, а господин Мэдок — нет.
Кантор не смотрел на него. Только окинул взглядом зал с высоким потолком, гигантский камин, оценил обстановку и сосредоточился на главном.
На огромной шкуре белого медведя, расстеленной на полу, опираясь локотком на стопку из трех круглых вышитых подушек, вытянув по шкуре сплетенные длинные точеные ноги с узкими ступнями, лежала Она.
— Во имя Песни исхода! — сказала она журчащим и глубоким голосом. — Он пришел!
Взмах покрытых серебром ресниц.
Она была в одном из концертных платьев, едва прикрывающих ее безупречное тело. Вокруг щиколотки вилась серебряная цепочка с жемчужными подвесками. Хэди Грея Хелен Дориана отдыхала после выступления в обществе ненавистного ей делового партнера.
Камин пылал. Блуждали тени. Только она излучала свет.
— Альтторр Кантор, — улыбнулась она, смакуя имя на языке, — как давно мы не виделись. Оутс! Баргест противный! Ну испусти хоть один звук, чтобы поприветствовать гостя!
Оутс Мэдок вперил в Кантора вишни своих маленьких глаз, не в силах скрыть суеверный ужас, и пепельная тень легла на его лицо.
Оутс Мэдок что–то нечленораздельно проворчал.
Грея вздохнула. Кулон скользнул в ложбинку груди.
— Милый, милый Кантор… — пропела она, каким–то текучим движением подобрала под себя ноги и встала, не качнувшись, не сделав ни одного лишнего движения, словно струилась вверх с пола — Мы тут (лаконичный жест), с беднягой Оутсом (кивок), как раз говорили, что чем дольше он отсрочивает свою смерть разными ухищрениями (улыбка), тем большую ярость ангела Исхода навлекает на себя. Он должен был сдохнуть уже давно (гримаска сожаления), но самым непостижимым образом продолжает держаться за жизнь. Ты изменился немного, Кантор…
Она склонила голову набок и разглядывала его.
Рыжая бестия пучин!
Кантор ничего не придумал лучше, как провести пальцем по серебряной нитке пробора в своих волосах.
— Сны никогда не сбываются, пока не проснешься, друг мой. — Она взмахнула ресницами, сгоняя с лица сценическую маску, и на мгновение выглянуло подлинное лицо. — Мой единственный друг.
В какой–то момент Кантору показалось, что лицо преданного взрослыми людьми ребенка искренне, и она сказала это не только потому, что он хотел именно это услышать.
Кантор сделал несколько шагов вбок, в обход шкуры, с тем только, чтобы не оставлять за спиной входную дверь и держать ее в поле зрения.
Грея смотрела на него не отрываясь.
Грея Дориана была загадкой. Тем большей загадкой, что ее поклонники хотели знать о ней все. Она была талантлива. Она была прекрасна, она жестоко игнорировала все попытки получить о ней хоть какую–то информацию.
Понять что–либо можно, лишь зная, откуда это взялось, как развивалось, что сформировало это. Так говорит Традиция и простой здравый смысл.
Но Грея будто бы возникла из ниоткуда, вдруг, сама по себе, без предтеч и предпосылок. Она была данностью, она существовала, и только это можно было утверждать со всей убежденностью.
Возможно, репортеры всех миров и измерении одинаковы. Их различают только степень лживости и коэффициент добросовестности, импульс пронырливости и способность досаждать.
Возможно, во всех мирах и измерениях они задают одни и те же нескромные вопросы всем кумирам. Если в одном мире эти вопросы противоречат морали, а в другом Традиции, то звучат, по сути, одинаково.