Разобрать, где кончается город–порт и начинается Нэнт, уже много десятков лет было практически невозможно. С этим было связано много условностей, столь чтимых и соблюдаемых местными жителями, но непонятных и не близких столичным жителям.
Исполинские ангары термопланов и складские короба, черные и мрачные, словно начерченные углем, контрастировали с утренней синевой неба. Портовые постройки, и корабли, и термопланы, и мачты кранов, и особенные звуки, которые раздаются только в порту, рождали даже в душе совершенно взрослого человека томление, которое возникает у ребенка от предвкушения дальней дороги или от книги о путешествиях.
Карло никогда не отличался душевной чуткостью. Этим он оправдывал в какой–то степени теорию антаера Кантора, согласно которой на преступление скорее идут люди эмоционально неразвитые. Действительно — трудно представить, чтобы человек, испытывающий умиление от красоты рассвета или заката, от игры света на волнах или от крыльев бабочек, был способен строить свое благополучие на несчастье другого человека.
Кантор вынужден был признать, что его теория несовершенна, ибо практика давала слишком много исключений из нее, но Умник был идеальным образцом для ее подтверждения. В силу какого–то выверта логики мистер Бенелли полагал, что мужчина должен испытывать сильные и очень сильные эмоции, пребывая в наивном заблуждении, что таковыми являются мощные физиологические реакции на раздражители.
Открылся вид на гавань, где лениво качали мачтами мелкие и средние суда прибрежных трасс. На дальнем рейде черным угловатым силуэтом стелился по волне, как плавучий остров, броненосец базы береговой охраны.
Возница умело лавировал между рядами складов, стараясь доставить сварливого пассажира короткой дорогой. Он выкатил машину к набережной, о которую с одной стороны бились валы прибоя, а с другой, как приземистые утесы, громоздились двух–трехэтажные здания из темного ноздреватого известняка.
Паромотор катил и катил вдоль бесконечной набережной на малой скорости. Навстречу стремились груженные тюками и бочками вереницы ломовиков, трусили, обгоняя их, резвые лошадки крытых экипажей, с возницами в капюшонах или островерхих колпаках, восседающими на крышах.
Паромотор стал возле покачивающейся на ржавом штыре вывески с карикатурным единорогом, обнявшим исполинскую пузатенькую бутыль. Возница притерся к бордюру, дернул взад–вперед, стремясь встать поближе к входной двери, и доложил, что приехали.
Обстановка бара была самой обычной: проход между двумя рядами столов со скамьями, освещенная стойка у дальней стены с торчащими из нее истертыми «жердочками» в виде пушек, выглядывающих из борта старинного парусника. Модель паровой яхты с газовыми светильниками вместо кормовых и носовых фонарей висела над головой бармена.
Не было здесь только площадки для беска с мохнатыми канатами и глиняным покрытием. И Карло Умник знал почему.
Из посетителей было только несколько рыбаков, заглянувших перекусить и промочить горло после ночного лова, перед началом торгов на шумном рыбном аукционе.
Они пахли морем и дегтем. Оживленно жестикулировали, показывая пальцами и руками, чего стоит улов.
В углу под чучелом акулы сидел темнокожий дикарь и пел вполголоса песню без слов. На нем почти не было одежды, если не считать коротких кожаных штанов и ожерелья. Но назвать его голым тоже было нельзя, потому что он был плотно, от ногтей до бровей, татуирован. Рядом с ним стоял начищенный и зловещий исполинский гарпун.
Бармен, как ему и положено, возвышался за стойкой и читал какую–то книгу без обложки. Карло подошел к нему. Хозяин заведения отложил книгу и поприветствовал мрачным кивком.
Не получив никакого заказа, он сделал вид, что утратил интерес к посетителю, и принялся протирать перламутровую стойку тонкой инкрустации.
Весь его вид говорил, что жизнь в ладу с миром и собой отучила его от суеты и способности удивляться. Дескать, случается всякое, а если что–то случилось, то подобное произошедшему всегда может повториться. Нет в жизни новизны, но есть закономерность.
Книга «MONOCEROS» IN NORTH SEE — повествование о мятежном корабле, название которого совпадало с названием заведения и главным символом Мира, — зачитанная до того, что страницы ее стали полупрозрачными, а углы — округлыми, лежала в ожидании, когда бармену будет позволено вновь ускользнуть из реальности в мир приключений.
Бармен обладал лысым островерхим черепом и прямым острым носом. Выглядел он довольно элегантно.
Карло попросил крепкой наливки. Бармен смерил его взглядом. Если антаера Кантора он, как мы знаем, охотно угостил этим напитком, то Умник получил категорический отказ.