Полушутливо поупражнявшись в принижении собственных достоинств и превознесении талантов друг друга, антаер и портной прошли в гостевую.
Здесь произошла примерка воротничков для сорочки, в которые Кантор поместил металлическую пластину. Убедившись, что воротничок внешне ничем не отличается от обычного, совершенно не давит на шею и оставляет полную свободу движения, Кантор перешел ко второму заказу.
Следуя пожеланиям Кантора, мастер Макс изготовил для него совершенно нового фасона перчатки, предназначенные заменять бинтовку кистей при вождении паромотора.
Они были сделаны из двух видов кожи с матерчатыми вставками между пальцев для предотвращения потливости рук. С внутренней стороны ладоней перчатки были сделаны из плотной кожи кабаньего бока, а с тыльной стороны и на пальцах — из нежной козьей кожи. Подкладка тонкая, из скользкого восточного шелка, а на запястьях имелись ремешки–напульсники, которые плотно обхватывали руку.
— Чудесно, — оценил Кантор.
— Если вы думаете, будто Макс настолько прост, что не знает об этом, — скромно заметил портной, — то вам изменяет способность понимать людей. Макс хорошо знает, что своими руками умеет делать чудеса, которые не снились и фейери! Но…
Кантор едва не вздрогнул при упоминании фейери. Однако что–то в облике Всемура Макса и в той интонации, с которой он вставил свое неожиданное «но», говорило о величайшем потрясении, от которого портной еще не успел оправиться. И сыщик только ждал момента, когда можно будет спросить мастера, в чем же дело.
— Макс понимает, что стоит его ремесло. И вот что я вам скажу… Талант в ремесле если и не помогает, то уж точно не мешает делать маленькое чудо. Три стежка, узелок и так далее. Я вяжу узелки на нитках, а вы развязываете их в душах людей. Но я тоже вижу много людей. И я что–то начал понимать в их природе. Знаете, что меня больше всего настораживает в новых временах?
— Ума не приложу, — признался сыщик.
— Ты делаешь человеку чудо, а он хвать его — и на прилавок, на продажу. Да, тут ко мне приходили очень неприятные люди. Хотели склонить меня к измене цеховому братству.
— Да что вы говорите?!
— Увы. Меня, Максимилиана, который делает штучные вещи изумительного качества, хотели подбить на то, чтобы я встал во главе фабрики закройщиков для производства готового платья. Вы знаете, как я отношусь к шитью на манекен!
— Да уж.
— Кaк можно шить сюртук, не зная живого человека, фигуру которого он станет облекать?
— Решительно не представляю себе.
— Я понимаю — пошить белье, как водится. На то есть белошвейки. Я бы представил себе примерку нижних панталон. Вы улыбаетесь. Но сюртук без примерки! Это профанация!
— Вас оскорбили в лучших чувствах.
— И я их выставил, не чинясь и не церемонясь. Но кто–то другой не выставит. И будет иметь с ними дело. Вот что меня угнетает. Это веяние нового времени. И нам еще предстоит от всего этого натерпеться печали.
— Как это верно…
— Но вот что случилось потом. Уж позвольте, я расскажу. Моя вера в мои собственные убеждения была подвергнута другому испытанию. И я почти поддался искушению, на которое меня толкали эти называющие себя силерами поборники безликого массового производства.
— Я слышал о них. Неприятные, вовсе не уважающие Традицию люди. Но что могло поколебать вашу веру?
— Один человек. Прошу вас… Сейчас подадут калиновки… Присядем, и я расскажу. Это удивительное приключение, которого я не ждал от ведущего мою судьбу духа. История о таинственном человеке.
Антаер и портной разместились в креслах.
Вскоре младший подмастерье, в обязанности которого входило исполнение работ по дому своего учителя, подал чашки с напитком.
* * *Лендер потускневшим взглядом проводил паромотор Кантора, сверкающий матовыми бликами по черному лаку, и поднял взор на фасад здания Биржи практической истории.
На обширном фронтоне красовалось изображение памятного фрагмента из легенды — Урзус Лангеншейдт могучей рукой разрывает медвежью шкуру и половину ее отдает Грейту Шедоу.
В некоторых источниках говорилось, что легендарную шкуру воитель и основатель Мира жаловал со своего плеча верному соратнику целиком. Но историки придерживались той версии что Лангеншейдт ее все же разделил, демонстрируя тем самым не столько силу, сколько справедливость. Также считается, что в сем жесте отражено не столько великодушие, сколько символ делегирования власти и доверия сподвижникам.
Грандиозное изображение несколько грешило против исторической правды тем, что персонажи были обряжены в турнирные пластинчатые доспехи накладного серебра, принадлежавшие гораздо более позднему времени. Чешуя из крупных пластин в виде листьев дуба и вяза делала персонажей эпоса похожими на сосновые шишки. Скорее всего, в действительности доспехи были легче — из слоеной кожи на рыбьем клею.