И в этих посольствах был смысл, но до Лены еще не доходило, какой.
Иностранец интересовался всем очень живо. Автомобили и троллейбусы интересовали его не меньше, чем архитектура. Он протягивал руку с длинными пальцами и норовил дотронуться до всего, пощупать.
Купола над Кремлем вызвали у него мистический ужас своими золотыми луковками. Их во сне было куда больше, чем в действительности. Лена знала, что он идет к ней, в этот детский сад с взбесившимися детьми. Он не знает дороги, но чувствует, куда идти, и интуитивно приближается к ней.
Лена позвала его.
Потом она увидела себя его глазами — маленькую Леночку с косичками, в бантах, как на детсадовских фотографиях.
Обернулась, и ее догадка подтвердилась — это был Остин. Но несколько карикатурно нарисованный. Вновь озарение — она поняла, что видит его таким, каким он сам себя представляет. Люди же не видят себя со стороны, а зеркала безбожно лгут. И у каждого складывается некий образ себя, где–то правдивый, даже безжалостный, а где–то и приукрашенный. Какие–то черты мы, справедливо или нет, признаем своими достоинствами и верим, что они сильны в нас; а некоторые черты — напротив, полагая недостатками, заставляем себя не замечать.
Лена задумалась над этим давно, когда учитель физкультуры, располневший бывший дзюдоист, как–то едва не застрял в дверях подсобки, вызвав смешки девчонок. И сказал с укоризной: «Зря смеетесь, в душе–то я по–прежнему стройный!»
Внутренний портрет Остина был почти адекватен. Лишь глаза казались больше, чем в реальности. И движения были несколько угловатыми. Он чувствовал себя слегка неуклюжим. Он нес на руках игрушку, спасенную от малышни. Детишки прикончили всех кукол и всех мягких зверушек и унеслись куда–то в поисках новых жертв. В игровой комнате детского сада остались только маленькая Ленка и Остин.
Она знала, что они не одни. Где–то за пределами дома черным вороном кружил Флай. Его зловещая тень скользила временами по окнам. Флай очень сердился на кого–то.
Но Остин не замечал его. Игрушка в руках Остина повернула голову в сторону Лены и сказала:
— Всех убили. Меня тоже хотели убить.
Это была очень странная игрушка. Сшитая из разноцветных меховых лоскутков, она походила на медведя, лягушку, белку и ослика. Неумелые ручки, возможно, бестолково подобрали цвета и неряшливо выкроили заготовку, да и выкройку собрали, кажется, не совсем верно.
Уродец выглядел асимметричным и жалким. Но что–то присутствовало в игрушке еще. Что–то зловещее. Игрушка была недоброй и строила злокозненные планы.
Остин не замечал ничего такого. Он нежно прижимал гнусного карлика к груди. А Лена поняла главное — все уничтоженные игрушки были живыми. Они только прикидывались куклами и мишутками. Это было войско, оживленное каким–то злым волшебником, для целей неясных, но коварных и недобрых. При этом волшебник не считал себя злым. Он считал себя правым. Кукла транслировала его устремления.
Лена поняла — от куклы необходимо избавиться. А лучше ее уничтожить. Как она раньше не догадалась? Наверное, потому, что она уже взрослая. Пусть она выглядит маленькой, но в действительности–то она уже совсем взрослая. Вот она и не поняла. А дети почувствовали охватившее игрушки зло. И пошли на них войной. Их не смущало внезапное одушевление кукол. Для детей в этом нет ничего чудесного. Но это неправильно! Дети сами одушевляют игрушки. Когда это делает кто–то за них, дети негодуют от осознания несправедливости.
С единственным оставшимся одушевленным уродцем нужно что–то делать! Как–то отобрать его у Остина. И сжечь! Да, лучше сжечь! Потому что, пока хоть одна оживленная нежить существует, опасность не миновала.
Только Остин, пусть он и взрослый, ведет себя как маленький ребенок. Он не видит в кукле опасности. Он не осознает ее злобного уродства, больше внутреннего, чем внешнего. Он чувствует только сострадание к невинному, беспомощному существу.
— Сегодня я узнаю, что значит возвращение в детство… — сказал Остин, садясь на ступеньках.
— Возвращаться — плохая примета; не стоит возвращаться, даже если забыл что–то важное, без чего нельзя отправляться в путь. А возвращаться в детство, даже если забыл там что–то очень важное, должно быть больно, — ответила Лена.
Слова Остина напугали ее.
— Не слышал, чтобы возвращаться было плохой приметой, — удивился Остин.
Нужно было попытаться его убедить. Нельзя, чтобы он подпал под дурное влияние куклы.