А дождь все моросит и моросит. И Бикин становится все выше и выше…
Но жизнь моя на острове не так уж однообразна, как может показаться со стороны. Несколько дней подряд, несмотря на непогоду, к моему биваку наведывались две маленькие синички-московки. Они тоже где-то строили гнездо. На бивак же они являлись за строительной ветошью. Эту пару больше всего интересовал Чук, поскольку он в это время линял и шерсть на нем висела клочьями. Стоило ему где-нибудь прилечь и задремать, как одна из птиц, трепеща крыльями, словно колибри над цветком, повисала у его спины. Иногда московке удавалось выхватить клок шерсти из собачьей шкуры. Чук тут же просыпался и подскакивал как ужаленный, пытаясь схватить проказницу. Я ругал Чука за это. Он обижался, опускал хвост, а синичка, растерянно вертя головкой, усаживалась на ближайший куст и начинала тревожно кричать. Щадя самолюбие друга, я надрезал спальный мешок, извлек из него порядочный тампон искусственной ваты и повесил его на дерево. Московок мое подношение привело в восторг. Но вот уже второй день их не видно. Только Бикин угрожающе ворчит все громче и громче…
Два дня назад пришлось переставлять палатку на новое место. Если ранее остров казался мне сравнительно большим, то теперь он весь как на ладони. Сухим остался участок поперечником не более двадцати метров. Из продуктов есть еще соль, немного чая и граммов триста риса. Все пристальнее и чаще присматриваюсь к тополю-великану, вернее, к его развилке в двух метрах над водой. Место кажется надежным…
А вокруг происходит черт знает что. Дождь то и дело сменяется снегом. Везде мутная вода. Голубого неба я не видел уже две недели. А черная ворона, усевшись на вершину тополя, поет-токует, славит весну! Правда, голос ее кажется хриплым, простуженным. Птица ритмично, до пятнадцати раз подряд произносит нечто вроде слогов: «Уть-ка-а-а». Периодически эта песня сменяется обычным карканьем, но, как бы спохватившись, ворона вновь принимается петь. От усердия или от натуги вместе с последним звуком песни ворона кивает хвостом. Крылья все время остаются плотно прижатыми к телу. Я вспоминаю наших европейских ворон. Они такие же, только тело у них серое, а при пении они в ритме крика приподнимают и опускают крылья, как бы хлопая себя по серым бокам. Я радуюсь, глядя на неунывающую птицу. Настроение сразу же поднялось. А Покула все не едет за мной.
Сегодня рухнуло дерево, на которое я возлагал большие надежды. Говорят, что деревья умирают стоя. Это неточно. Стоя умирают только те из них, на долю которых выпала тихая жизнь. Я видел, как падало мое дерево. Оно было еще полно сил, но его корни подмыла вода. Глухим громом отдалась по воде его кончина, словно пушечный выстрел. Траурным эхом загудели сопки. Даже могучий Бикин взволнованно заколыхался. Ухватившись за крону, вода играючи развернула дерево вдоль берега и поволокла вниз. Все, что осталось от гиганта, — свеж осыпь мокрой земли. Но дерево было еще живое. Ему придется умирать лежа.
В эту ночь я спал тревожно. Лежа в палатке, слыша совсем рядом бурлящую реку, я все время думал о том, не заливает ли вода мое последнее пристанище. Несколько раз я вылезал в темноте наружу и в свете фонарика разглядывал воткнутую с вечера у уреза воды палочку. Вода, правда, медленно, но все же ползла вверх. Но сегодня уже 11 мая. Я благополучно прожил на этом острове почти четырнадцать суток!
На следующее утро я проснулся оттого, что Чук скреб двери палатки, просясь наружу. Мне послышался чей-то разговор. Я выглянул. К берегу с заглушенным мотором причаливал Покула. В лодке кроме него еще кто-то. Я слышу голос его жены:
— Ой, он же на совсем малюсеньком островке, как зайчик!
— Задержался я малость, — вместо приветствия буркнул Покула, — оплошал один русский. На заломе нашли только доски от его лодки и бочку с бензином. Несколько дней искали, да разве найдешь… А как твои дела? Ничего нет?! Ну да ладно, едем дальше. Здесь недалеко, возле барака на Леснухе, мой свояк Семен Канчуга видел на днях сразу двух рыбных филинов. В его доме хоть вещи высушишь. И протоки там поуже, легче через них перебираться…
По-моему, Чук больше меня обрадовался приезду люден, по крайней мере он, не скрывая своих чувств, облизал лицо наклонившегося к костру Покулы.
— Тээ, — резко вскрикнула супруга охотника. Этим звуком удэгейцы усмиряют своих собак. Чук не знал ни одного слова по-удэгейски и поэтому не обиделся на нее.
Чукия
Барак на Леснухе показался мне дворцом. Еще бы! Настоящие стены. Настоящая крыша. Настоящая печка, от которой вокруг сразу же становится нестерпимо жарко. Понравился этот день и Чуку. Он не мог оторваться от щелей в полу, вынюхивая поселившихся там мышей.
В этом бараке я прожил более полумесяца. Все эти дни стояла чудесная, солнечная весенняя погода. Это ее, наверное, предсказывали черные вороны, токуя под дождем. Не получая пополнения, Бикин как-то сразу опал, успокоился, стал чистым и прозрачным. Я чувствовал себя как на курорте. По ночам искал рыбного филина. Много работал и днем: проводил учеты дневных птиц, разыскивал их гнезда, наблюдал за поведением родителей, следил за ростом и развитием птенцов. Наконец, много времени отнимала «охота» с магнитофоном. Записанные голоса я тут же проигрывал и, глядя, как реагировали на них птицы, расшифровывал смысл «птичьего разговора». В общем работы хватало.
Чук тоже старался быть при деле. Он постоянно помнил, что его взяли в экспедицию, чтобы было с кем разговаривать. Но я находил время разве что для ругани, то есть простуженным голосом кричал, например: «На бурундука лаять нельзя!» или «Как тебе не стыдно гонять маленьких птичек!» Правда, на коротких привалах я разговаривал с собакой больше. Но Чуку нужна была не только речь, но и жесты, а руки в это время у меня обычно оказывались занятыми: я либо набивал махоркой трубку, либо вытаскивал из густой псовины моего компаньона клещей. Иногда собака говорила мне: «Ну тебя, хозяин, с твоей прокуренной избенкой, я лучше пойду рыбного филина искать». Сказав это, пес обычно уходил на часик-другой полаять на бурундука или ежа. А что же касается «филина искать», то это была наша общая присказка, означавшая: «Хватит отдыхать, пора браться за дело!»
Было у нас и еще несколько тем для бесед. Они, как правило, возникали в особенно холодные ночи, когда даже собаке становилось зябко. Тогда она искала место подле меня. Вдвоем мы согревались быстрее. В этих случаях я посмеивался над псиной, забывшей, как спали в лесу ее предки. При этом мы обычно вспоминали нашу городскую квартиру, тепло и, конечно, диван, на котором нам разрешалось валяться, задрав ноги к потолку.
Правда, чаще всего наши разговоры вертелись вокруг пищи. Я говорил собаке:
— Погоди, варево еще не остыло. Ты же хорошо знаешь, что собакам нельзя есть горячую пищу — чутье можно испортить.
А Чук мне в ответ:
— А может быть, похлебка уже и остыла.
Из-за собаки я не садился есть, пока пища действительно не остывала совсем. Я не боялся испортить чутье, но было неудобно есть на глазах у голодного друга. Но даже когда мы начинали есть вместе, Чук справлялся со своей долей намного быстрее меня. Тогда я вынужден был говорить ему:
— Ну что ты клянчишь мой кусок? Я ведь не смотрел тебе в рот, пока ел ты!