Добрынин перевел глаза на восточный край карты. Где-то здесь, недалеко, — линия фронта, а там за нею, в небольшом городке со странным названием — Раненбург — были теперь его жена, дочь и сын.
Теплые воспоминания охватили комиссара. Ему представилось, что он находится сейчас среди своих близких, видит ласковое лицо жены, слышит голоса детей… Он так углубился в воспоминания, что не заметил, как вошел Зарубин, и вздрогнул, когда командир отряда кашлянул.
Зарубин посмотрел на комиссара и понимающе улыбнулся.
— Ничего, комиссар, все переживем, — бодро сказал он. — Сейчас я горяченького добуду. Подживи-ка огонек. — И он, быстрый, стремительный, вышел из землянки.
Через десять минут на столе появились котелки с кипятком, хлеб, консервы. Сидя против командира отряда и осторожно прихлебывая кипяток, комиссар вдруг сказал:
— Вот что я думаю, Валентин, нет у тебя настоящего, оперативного помощника…
Зарубин поднял брови и внимательно посмотрел на Добрынина.
— Мы же не те, что были, — продолжал комиссар. — Отряд вон как разросся. И смотри, что получается: над картой думай сам, дневник составляй, план операции ты же составляешь и ты же проводишь в жизнь. Ушел на задание — оставить за себя некого. Так и закрутиться можно. Начальник штаба нам нужен. Мы самостоятельная воинская часть, так я думаю.
Не раз уже Добрынин удивлял Зарубина своей сметкой в военных делах. Не раз он подсказывал командиру ценные мысли. По совету Добрынина был создан взвод подрывников, по его предложению взвод Грачева — Толочко вывели за шоссе и железную дорогу и этим усилили контроль за обеими магистралями врага.
— Мысль хорошая, Федор Власович, — отозвался Зарубин. — И нужен именно начальник штаба, а не адъютант, не канцелярист… Но кого? Кого?
— А как ты смотришь на Рузметова? — спросил Добрынин.
Зарубин широко раскрыл глаза, вышел из-за стола и рассмеялся.
— Чего тебя разобрало? — добродушно проворчал Добрынин.
Зарубин подошел к комиссару и обнял его за плечи.
— Интересно получилось. Ведь я сегодня о том же думал. А ты меня опередил.
Зарубин рассказал об обстоятельном докладе Рузметова, о записях в его полевой книжке.
— Конечно, его надо выдвигать, — подхватил Добрынин. — Бывает же так в жизни: человек вырос из своего костюма — и брючонки уже выше щиколотки поднялись и рукава коротки, а сам он этого не замечает — привык. Ну, а со стороны видно, что пора новый костюм готовить. Так и с Усманом. Я думаю, что не ошибемся. Подготовка у него хорошая — два курса вуза…
— Я тоже думаю, Федор Власович, что не ошибемся, — согласился Зарубин.
Ночью, после встречи Нового года, вновь поднялся разговор об организации типографии и выпуске подпольной газеты. Этот вопрос был предметом постоянных споров на каждом собрании. Особенно беспокоился по этому поводу секретарь окружкома Пушкарев. Он не мог смириться с мыслью, что отряд и подпольная организация города не в состоянии наладить выпуск газеты.
— Какие же мы партизаны и подпольщики! — с возмущением говорил он Зарубину, Добрынину и секретарю парторганизации — командиру взвода Бойко. — На своей земле, в своем городе не можем газету выпустить.
Спокойный, рассудительный Добрынин пытался доказать, что выпуск газеты вещь не такая простая, как кажется.
— Одно дело — поставить задачу, а другое — осуществить её.
— Ты, батенька мой, ерунду городишь, — кипятился Пушкарев. — Что это, невыполнимая задача, что ли? Мы, большевики, таких задач перед собой не ставим. Мы ставим такие, которые можно и нужно выполнить.
Добрынин умолкал. Он прекрасно понимал, как нужна газета, но отдавал себе отчет и в том, какие трудности надо преодолеть. Кроме Найденова, бывшего наборщика, сейчас работающего в городе с Беляком, у партизан никого, знающего типографское дело, не было. Да и у Найденова опыт в полиграфическом деле невелик, и он не может дать совета, что именно надо приобрести, с чего надо начать, чтобы сдвинуть с мертвой точки «типографскую проблему».
Добрынин и Бойко собирали командиров взводов, коммунистов, комсомольцев, поручали им побеседовать с народом и выявить всех, кто имел хотя бы какое-нибудь отношение к печатному делу. Но таких не оказалось.
Когда страсти немного успокоились, спор утих и все уже собирались ложиться спать, кто-то за дверями попросил разрешения войти.
— Можно! — громко сказал Зарубин.
Вошел Рузметов. Он был в шинели, накинутой на плечи.