Беляк, наоборот, привык тщательно присматриваться к людям. Он не раз напоминал Найденову, что работа подпольщика требует особого, крайне осторожного подхода к каждому человеку.
Поднявшись со стула и поправив маскировку на окне, он подошел к Найденову и спросил:
— Ты видел кинокартину «Ленин в восемнадцатом году»?
— Видел, и не раз, — ответил Найденов. — Стоящая картина! Я ее себе вот как сейчас представляю. — И он показал ладонь.
— Я о ней вспомнил потому, — продолжал Беляк, — что ты сказал «хороший парень». А помнишь, когда Максим Горький пришел к товарищу Ленину ходатайствовать, кажется, насчет какого-то профессора и на вопрос Ленина, что он за человек, ответил: «Хороший человек». Ну-ка, вспомни, что ему сказал Владимир Ильич насчет слова «хороший»?
— Помню, помню, Дмитрий Карпович, — закивал головой Найденов.
— То-то и оно! Я тоже всегда помню. «Хороший — понятие растяжимое и неопределенное». — Беляк помолчал немного. — Герасим мне тоже нравится, — продолжал он. — Мужик неглупый, и хорошо, что себя перед нами вывернул наизнанку. А характеристику мы ему дадим попозднее и по заслугам. Вот, кажется, он опять жалует, — закончил Беляк, услышав шум шагов и голоса в передней.
Открылась дверь, вошел Багров, а следом за ним его тесть. Это был высокий, худой, опиравшийся на костыль старик, с лицом бледным, изможденным, исчерченным глубокими морщинами. Глаза его, сохранившие живость, светло-голубые и добрые, выдавали в нем хорошего, прямого человека. На нем было поношенное пальто на вате с потертым каракулевым воротником, низенькая шапчонка из какого-то рыжего меха.
— С того времени, как под немцем живу, первый раз на свет божий вылез, — объявил старик, переступив порог и тяжело шагая к стулу. — Фу! Устал. А может, это к добру. А? — Он улыбнулся. — Ну, здравствуйте, добрые люди!
Голос у него был сильный, не по-стариковски звонкий, и если бы кто-нибудь услышал его из другой комнаты, непременно сказал бы, что этот голос принадлежит молодому человеку.
От располагающей улыбки старика и его простого приветствия сразу пропало напряжение, которое всегда сопровождает первые минуты знакомства.
Беляк помог гостю снять пальто и усадил его поближе к печке.
— Ну что ж, начнем с биографии, — рассмеялся старик коротким звонким смешком. — Герасим говорит, что обязательно придется выложить всю родословную. А?
Все от души рассмеялись шутке гостя, а он, на секунду задумавшись, опустил седую голову и уже серьезно продолжал:
— Кудрин я, Михаил Павлович Кудрин. Мне семьдесят лет. Пятьдесят три года провел в типографии… Знаю все секреты печатного дела. И вон его, — он кивнул в сторону Найденова, — Андрея знаю. Напрасно ты, Степаныч, бросил печатное дело. Напрасно. Я вот, например, скучаю. Да и вообще печатники передовой народ, что и говорить… О себе еще могу сказать… есть у меня два сына, и оба коммунисты. Хорошие хлопцы, в ладу мы жили. Один, старшой, на Дальнем Востоке — пограничник, другой — в Саратове, на заводе работал. Семейные оба. Внучат мы имеем со старухой, а вот дочку Герасим не уберег. — И он покачал головой.
Багров сидел хмурый, опустив голову, и смотрел сосредоточенно в одну точку. Невольно вспомнилась ему маленькая, всегда тихая Марфа, с которой он прожил семнадцать лет, никогда не ссорившись. Вспомнилась такой, какой он видел ее в те сентябрьские сумерки, последний раз, на полу, с прикрытыми глазами, со струйками крови, разбегающимися от головы по полу. Багров закрыл глаза, скрипнул зубами, потом, вздохнув, сильно тряхнул головой.
Беляк решил говорить с Куприным прямо, без обиняков. Все равно старик сразу поймет, к чему клонится дело. Недоверие могло только обидеть его.
— Вся надежда на вас, Михаил Павлович, — сказал Беляк. — Помогите, посоветуйте, как нам организовать типографию. Позарез нужна…
— Так… так… — Кудрин задумчиво улыбнулся и подергал рукой седой ус. — Вот зачем вам старик понадобился? Значит, прямо из архива да в дело. Одобряю! Правильно! Это по-моему. Я уж почуял — что-то затевается, когда меня Герасим в гости стал звать… Ну что ж, давайте потолкуем. При желании все можно организовать, не только типографию. Не такие дела вершили в свое время…
— Молодые были, Павлыч, молодые, — вставил Найденов, — а сейчас старики.
— Не согласен, — объявил Кудрин и решительно замотал головой. — Не согласен, Андрей Степанович. Не в годах дело. Кто имеет дух и силенку, тот всегда молод. До самой смерти. Вы, я вижу, тоже все не пионеры, а вот затеваете что-то и меня вытащили. Так что возраст тут ни при чем…