— Бомбят! — радостным шепотом прошло по собранию.
Самолеты отбомбились и опять ушли на восток. Зенитки затихли, но треск пулеметов все еще продолжался. Это — уже не по самолетам. Должно быть, кто-нибудь из нашего отряда схватился с фашистами в этот предпраздничный вечер. Так оно и было. На другой день мы узнали, что немцы окружили в Столбце троих бойцов нашей группы. Партизаны отстреливались до последней возможности, пока враги не сожгли их живыми вместе с той хатой, в которой они засели.
Собрание окончилось, начинало темнеть. Праздничный ужин должен быть особенным, а что мы могли сделать, если у нас и кашевара настоящего не было?
— Я сам сварю! — вызвался Перевышко. — Это, будет картофельное пюре с соусом.
И весь вечер колдовал у костра, никого не подпуская к стряпне. А состряпал тот же партизанский суп, только, может быть, немного погуще.
Варилось это «картофельное пюре с соусом», как и обычно, в ведрах, ели — кто из миски, кто из котелка, а кто и прямо из ведра: посуды не хватало. Небогатая трапеза. Зато настроение в этот вечер у нас было приподнятое, праздничное, боевое. С этим настроением люди и отправились на свою партизанскую работу в ночь на седьмое ноября.
А работы у нас было много. Надо было идти по деревням, напоминать крестьянам о празднике, разъяснять обстановку, проводить беседы. Ведь празднование Октябрьской годовщины в тылу врага являлось сильнейшим агитационным средством, оно сплачивало, объединяло народ в борьбе с захватчиками.
Во всех деревнях люди по-своему справляли праздник. Немцы запретили его, ни о каких открытых собраниях не могло быть и речи, но никто в этот день не работал. Празднично одетые люди выходили на улицу, собирались группами, говорили, вспоминали. А когда появлялись партизаны, сами собой возникали летучие митинги.
В деревне Заборье крестьяне окружили нас дружной толпой и засыпали вопросами. А когда я, рассчитывая провести здесь беседу, приказал Кобышеву выставить охранение, подошел один из деревенских комсомольцев:
— Мы уже позаботились. Если покажутся фашисты, нас предупредят. Можете не беспокоиться.
Колхозникам хотелось, чтобы мы подольше оставались у них в этот день.
Я похвалил их за предусмотрительность, но свои караулы все-таки выслал и сказал, что вынужден торопиться не потому, что опасаюсь врагов, а потому, что нас ждут другие люди и другие дела. Оставаться в Заборье больше часу мы не могли. Это несколько обескуражило крестьян. А мне в этот раз нелегко было беседовать с ними. С первых же слов они спрашивали:
— Как Москва?
Ни у кого из нас не было никакого сомнения в том, что торжественное заседание, как всегда в канун Октябрьской годовщины, несмотря ни на какие трудности, состоялось. Но мы его не слыхали: радиоприемника в Липовецком лагере не было.
Рация была у Бати. Вернувшись вечером 9 ноября в лагерь, мы встретили там Григория Матвеевича. Он специально пришел к нам, чтобы рассказать о торжественном заседании и о параде. Да! Значит, и праздничный парад состоялся. Значит, Москва все так же живет.
…А жизнь белорусских крестьян «под немцем» день ото дня становилась все труднее и труднее. Пока мы базировались в Нешковском заповеднике, фашисты начали устанавливать свою власть на местах. В деревнях выделялись, десятихатники, пятихатники и даже треххатники, на которых лежала ответственность за определенную группу населения, наблюдение за ней и за новыми лицами, появившимися в этой местности. Фашисты знали, как враждебно относятся к ним советские люди. Здесь нельзя спать спокойно. Непокорный белорусский мужик уже поднялся против «нового порядка», и, может быть, сегодня же из этих непроглядных лесов ворвутся в город толпы партизан. Захватчики жили, как на вулкане, каждую минуту ожидая взрыва народного гнева. И чтобы хоть как-нибудь обезопасить себя, всеми способами старались контролировать настроения крестьянства, связать его круговой порукой, привлечь на свою сторону всех, кого можно было подкупив или запугать. Редко, очень редко, но все-таки находились люди, отбросы общества, которые шли на работу к фашистам. И еще реже встречались предатели, становившиеся агентами врага. Но зато очень часто советские люди категорически отказывались от таких «должностей», терпели за это побои, угрозы, издевательства, а уж если их силком назначали, приходили к нам, предупреждали нас, просили совета и помощи:
— Нас заставляют следить за своими соседями, доносить на своих родных. Мы не можем. Что нам делать?
Вот что рассказал мне Виктор Булай.