Она связала ему теплые варежки и шерстяные носки.
— Носи, милый, холодно в эту зиму.
Перевышко неизменно смущался от этих проявлений заботливости, хмыкал по-своему, отнекивался, отказывался, но было видно, что в душе он растроган и очень привязан к старикам. Мы немного посмеивались над ним, но и нам радостна была эта заботливость простых людей о партизане…
Едва мы уселись за стол в хате деда Василия, как прибежал Виктор Стовпенок — секретарь подпольной комсомольской организации. Мы хорошо знали этого скромного и молчаливого, но дельного парня. Он часто бывал в Липовце у своей замужней сестры Насти, бывал и у нас в лагере, выполнял много наших поручений. Сейчас он был по-особенному встревожен и взволнован: русый чуб выбился из-под шапки, на побледневшем лице выступили незаметные обычно веснушки.
— Товарищ командир, у нас полицай в деревне.
Мы встревожились.
— Какой полицай? Что он тут делает? Почему нас не предупредили?
— Наш, деревенский. Только что поступил. — Виктор как вошел, так и не останавливался — продолжал ходить из угла в угол по хате, бросая отрывочные фразы. — Он уж и винтовку принес… Он все чаще село позорит, всю молодежь позорит. Комсомол за всю молодежь отвечает…
— Да, Витя, — вставил Перевышко, — это брак в вашей работе.
— Вот и я говорю… Товарищ командир, пойдемте, его надо разоружить.
Мы отправились к новоявленному полицаю и неожиданно, держа наготове оружие, вошли в хату. Сразу же захватили винтовку, стоявшую в углу. Но полицай и не думал сопротивляться. Совсем еще молодой мальчишка, он только бормотал испуганно:
— Меня сагитировали. Я и сам не хотел.
Да и нам показалось это странным: парень был не похож на тех отпетых шкурников, которые обычно шли на службу к немцам.
Старик, отец полицая, возмущенный, кажется, не меньше Стовпенка, объяснил:
— Связался с таранковичскими хулиганами — они его и сманили. Совсем от рук отбивается… Спустить с него штаны да всыпать по тому месту, откуда ноги растут… Выдумал!.. Нам с немцами все равно не жить.
Мать стыдила:
— Хватило совести! Гляди, до чего дошло! Всю семью опозорил, как я теперь в глаза буду смотреть людям?
Под конец парень даже расплакался и совсем по-детски обещал:
— Я больше не буду.
Наказывать мы его, конечно, не стали, ограничившись строгим внушением, но винтовку и патроны отобрали.
Другая остановка у нас была в Московской Горе. Здесь нам надлежало распрощаться с товарищами, уходившими дальше, через линию фронта. Приехали мы поздно ночью, и, когда стали узнавать, нет ли немцев, нам сказали, что какие-то люди совсем недавно тоже спрашивали про немцев.
— Кто такие?
— Неизвестно.
— А куда пошли?
— В деревню пошли. Ничего не сказали.
Это заставило нас насторожиться, но, во всяком случае, если бы неизвестные были немцами или полицаями, нам не говорили бы о них так спокойно. Поэтому мы прямо направились к Ермаковичу (он был командиром группы народного ополчения в Московской Горе). Он еще не спал и сразу открыл нам.
— Кто есть в деревне? — спросил я, входя в хату.
— Три командира.
— Какие?
— Майор, капитан и старший лейтенант.
— Вы их проверили?
— Я их знаю. Они жили в Заборье.
— Давайте сюда майора.
Вскоре вошел человек, одетый в гражданское, и вытянулся по-военному:
— Товарищ комиссар, майор Диканев.
— Откуда? И кто еще с вами?
— Я был заместителем командира энского полка. Со мной начальник штаба капитан Осипенко. И старший лейтенант Ярмоленко, кажется, кавалерист.
— Ярмоленко? А ну-ка, вызовите.
Явились оба. И Ярмоленко… Ну, конечно, тот самый, который был у меня командиром эскадрона! Три года мы служили в одной дивизии… Ярмоленко, обросший и похудевший, от самого порога бросился ко мне, протянув руки.
— Товарищ комиссар! Как я рад!
Обнялись. У него на глазах были слезы.
— Ну, где ты пропадал все это время?
Перед самой войной его перевели из части, в которой мы вместе служили, в танковую. С этой частью он участвовал в боях, отходил до старой границы, был ранен, лечился, а потом, в окружении, скрывался в деревне Заборье. Недавно встретился с майором Диканевым, и вместе они решили переходить линию фронту.
— Ну а теперь я не пойду. Присоединяюсь к вам, товарищ комиссар.
— Добре. Все трое явитесь к Бате.
На столе появилось сало, огурцы, яичница. И даже про бутылку не позабыли: ведь мы провожали трех боевых товарищей в рискованный поход.