— Руки вверх!
Руки покорно поднялись.
Партизаны забрали оружие, заложили между сваями моста два больших заряда взрывчатки и со смешанным чувством удовлетворения и горечи смотрели, как почти одновременно полыхнули два взрыва, ломая сваи, разбрасывая балки.
На обратном пути мы остановились на отдых в Красавщине. Был поздний вечер. В хате, куда я зашел, горела семилинейная лампа, бревенчатые стены были чистенько оклеены какими-то бумагами. Так бывает почти во всех деревенских хатах, и оклеивают их обычно старыми газетами. Сидишь за столом и от нечего делать читаешь какой-нибудь стародавний фельетон. Но на этот раз дощатую перегородку, разделявшую хату пополам, покрывали не газеты. Мелкий узор прихотливо изогнутых линий, светло-зеленые и голубые пятна топографических карт сразу бросились мне в глаза. Я подошел к перегородке. Барановичи… Минск… Мозырь… Да ведь, это Белоруссия!
— Постой-ка, хозяин, откуда у тeбя эти карты?
— Нашел… Долго рассказывать.
— А ты все-таки расскажи.
— Ну, когда отступали наши, тут в лесу сгорела одна машина. А в ней был железный ящик. Все сгорело, а ящик не сгорел. Я и захватил его. Тяжелый. Думаю, что хорошее, а там — одни бумаги. Бумага добрая, но мне без надобности. Вот разве только стены оклеивать.
— А еще у тебя есть? Ящик-то цел?
— Цел, я его под полом спрятал.
— Покажи!.. Ведь немцы тебе за эти карты такого зададут!
— За что? Я в них не разбираюсь.
— Они сами разберутся… Показывай!
Карт оказалось много: тут и Белоруссия, тут и Украина. И масштаб подходящий, пятикилометровка. Вспомнив, что Батя собирается идти на юго-запад, я отобрал себе восемь листов: те места, куда, вероятно, мы двинемся.
Так, еще не получив приказания о переходе на запад, я совершенно случайно запасся картами тех мест. Ожидать приказания пришлось недолго. В половине мая Батя распорядился мобилизовать всех наших активистов и явиться на Центральную базу с отрядом в 100–150 партизан, готовых и пригодных для большого похода. В несколько дней мы собрали 116 человек, но взяли с собой только 80 — наиболее выносливых и надежных. В «Военкомате» остался капитан Бутенко. В его подчинение, кроме тех, кто были на базе, переходили группы и партизаны, вышедшие на задания, — Сутужко, все еще не вернувшийся из-под Кострицы, Розенблюм, отправленный в Борисов за оружием, и другие.
Семнадцатого мая выступили. Весна была в разгаре. Все зазеленело, зацвело, ожило. Хоры птиц по лесам и хоры лягушек по болотам славили на разные голоса это благодатное время года. Вот она, «черная тропа»! Теперь не замерзнешь в лесу, не завязнешь в снегу по пояс. Но на смену заносам и морозам пришли воды и грязища. Реки и болота разлились. Многие тропы и зимние дороги стали почти непроходимыми, некоторые и совсем исчезли под водой…
Мальчик в клетчатой кепке
Когда я был совсем молодым, в моде были клетчатые кепки, и даже на коробке папирос «Купишь-куришь» Одесской табачной фабрики изображен был юноша в этакой шикарной кепке. С тех пор у нас и саму кепку прозвали «купишь-куришь». Прошли годы, и я, пожалуй, даже удивился, увидев клетчатую кепку в нашем отряде в начале Великой Отечественной войны.
Шел сентябрь 1941 года. Погода была неровная. Дождь принимался идти по нескольку раз в день. Проглянет солнышко, подует ветер, а потом опять дождь. И вот в такую погоду по осклизлой мокрой дороге на нашу гурецкую заставу явился одиннадцатилетний хозяин этой старомодной кепки.
— Где тут командир? — спросил он.
Долговязый Пат смерил его насмешливым взглядом:
— А тебе зачем? Докладывай здесь.
— Значит, надо. Нечего мне докладывать.
— Герой!.. Ты думаешь, что мы со всего района будем ребятишек собирать?
Бойцы заулыбались, и только один, пожилой, примирительно произнес:
— Ну, чего издеваешься?.. А ты, малец, шел бы лучше назад. Какой из тебя партизан?
— А чем не партизан? Ты не гляди, что я ростом маленький…
Случайно и мы, работники партизанского штаба, оказались тогда поблизости. Клетчатую кепку в группе бойцов видно было издали.
— Гляди, какой нарядный, — усмехнулся Щербина. — Что ему надо?
Мы подошли.
— В чем дело?
Бойцы расступились.
— Да вот герой в партизаны просится.
А вид у героя был далеко не героический. И кепка, надвинутая по самые уши, и домотканая бурая свитка, и брезентовые туфлишки — все это промокло до нитки. Мальчик продрог и, хотя старался держаться независимо и бросал на Пата сердитые взгляды, вызывал скорее жалость, чем какое-либо другое чувство.