— Почему не взять? Зачем обижать человека?
И я, к сожалению, не стал спорить…
Чтобы не терять понапрасну времени, мы сразу же начали обучать новичков основам подрывного дела. Слушали они с интересом и даже иной раз надоедали вопросами. Особенно назойливым оказался невысокий белокурый партизан с худощавым подвижным лицом. Все допытывался: «А как?.. Сколько понадобится толу на железный мост?.. Как подрывать машину?.. Что вернее на железной дороге — паровоз рвать или вагоны?..» Мне понравилась эта любознательность.
— Как ваша фамилия? — спросил я, но он не успел ответить — кто-то другой крикнул:
— Да это Патефон!
Я удивился:
— Фамилия Патефон?
— Нет. Логинов я, Петр Михайлович.
— Откуда?
— Чай, горьковский, — поддразнил тот же голос, нарочито растягивая слово «чай».
— Арзамасский, — добавил кто-то.
Командир отряда С. П. Каплун
Командир спецгруппы А. М. Дмитриев
Командир отряда Г. М. Картухин
На партизанской базе
— Деревня Веригино, Арзамасского района, Горьковской области, — объяснил Логинов.
— А почему Патефон?
— Это по разговору.
Разговор у него был действительно особенный: быстрый, резкий, как из пулемета, иногда даже слова сливались.
Мы поговорили еще. Он хорошо схватывал все, что ему объясняли, и, судя по его партизанскому прошлому, обещал быть неплохим подрывником.
— Ну что же, — сказал я, — осваивайте новое оружие. Сумеете — будете командиром группы, а то — и отряда.
— Грамотность у меня низкая, трудновато освоить.
— Ничего, оправитесь. Не святые горшки лепят. Была, бы охота.
— Охота есть…
Только я отвернулся, Логинова окружили ребята.
— А ведь мы — земляки. Я — тоже горьковский.
— А я учился в Горьком.
— А я…
И пошли разговоры о Волге, об автозаводе, о родных местах, о каких-то общих знакомых… Так всегда…
Я не ошибся в Логинове: вскоре он был назначен заместителем командира рейдового отряда, а потом немалую роль играл в работе нашего соединения и особенно активно проявил себя на Украине…
А к Генке Тамурову — одному из наших «профессоров», энтузиасту подрывного дела — приставал с расспросами высокий молодой лейтенант Криворучко. Тамуров, немного кокетничая своим положением учителя, а может быть, и в самом деле устав от объяснений, сказал ему однажды:
— Товарищ лейтенант, мне даже как-то неудобно учить вас. Ведь я всего только курсант полковой школы — не кончил еще полковую школу, а вы в училище проходили подрывное дело по-настоящему и, наверно, обучали таких вот, как я. Получается, будто бы я взялся учить учителя. Приходилось ли вам учить своих учителей?
Криворучко не обратил внимания на скрытую иронию этого вопроса и ответил серьезно:
— Приходилось. И мне было труднее, чем вам, товарищ Тамуров. Вот слушайте, что получилось. Первым моим учителем в армии был Борисов — командир отделения. Чернявый такой, маленький — по плечо мне, не больше, но весь как в кулак собранный, как пружина — столько у него было настойчивости и энергии. Давал он нам жизни! Знаете, как трудно сначала привыкать к дисциплине? За каждую пуговицу — замечание, повернулся не так — замечание. Не понимаешь еще смысла этой строгости. А Борисов ко всем мелочам был беспощаден. Сам всегда подтянутый, и от нас этого требует. Десять раз заставит повернуться или какой-нибудь ружейный прием проделать — и добьется. Уставы назубок знал и нас учить заставил. Наизусть. «Красноармеец Криворучко, статью сорок пятую. Не знаете? К завтраку выучить. Доложите». И, бывало, ночью, закрывши глаза, повторяешь. Первые дни коробило от этого, казалось, что мы его возненавидим, а получилось наоборот: привыкли, и хотя немного побаивались, но уважали. И отделение у нас было лучшее. Я ко Дню Красной Армии даже отпуск получил, как примерный… Отслужил год — направили меня в школу. Возвращаюсь через три года офицером в свою же часть, и дают мне взвод — тот самый, в котором я был красноармейцем. И Борисов тут — все такой же, только один треугольник у него прибавился — помкомвзвода. Я начал было с ним по душам, без чинов, по имени-отчеству называл, поговорить хотел попросту, А он не хочет: все навытяжку, все по форме. Ну, и мне пришлось… Взвод хороший, Борисов дело знает, все в порядке. А мне тяжело: своим учителем приходится командовать, да еще так сухо, официально. А тут еще конфликт вышел. Была тревога. Взвод собрался аккуратно, а помкомвзвода нет. Он нас догнал только на марше. Недопустимое дело, и особенно мне обидно, что это — Борисов, мой учитель. Командир роты говорит мне строго: «Разобраться, почему опоздал». И пришлось учить своего учителя. «Почему?» — спрашиваю. — «Связной, говорит, после времени пришел: долго не мог разыскать квартиру». — «Надо было объяснить». — «Объяснял». — «Надо было привести — показать, чтобы на ощупь знал». — «Упустил из виду», — отвечает. И сам стоит навытяжку, сухой и официальный. А мне неловко. Вот тут, товарищ Тамуров, действительно трудно было учить учителя…