Удивительно, но и хозяин лагеря скончался в реанимации за две недели до того, как случилась трагедия с мальчиком, и бизнес по завещанию перешёл к его жене и брату, которые не смогли справиться с ударом судьбы, и та смена в лагере была последней. Хотя ещё несколько лет слава о «Воронёнке» и как там было хорошо, ходила по школам, и у меня, как и у всех, впрочем, была тянущая зависть к тем, кто всё-таки мог там побывать.
После школы жизнь закрутилась. Я поступила в другой город, отучилась там, затем устроилась на работу в третий и пошла на второе высшее, но не срослось, и в итоге я переехала в Москву. Три с половиной года в Москве изменили меня до неузнаваемости, и вместе с неплохими деньгами я нажила себе такое депрессивное состояние, что варианта было два: либо бежать, сверкая пятками, либо прыгнуть на рельсы в метро под приближающийся поезд. И я села за руль новенькой иномарки и поехала домой, бросив всё, что было, хотя это было нетрудно: вместо друзей — знакомые, которые забудут, как меня зовут, примерно через два месяца, если не раньше; на работе мне быстро нашли замену, а хозяйка съёмной квартиры так же быстро нашла новых жильцов, едва объявление о съёме увидело свет.
Город за десять лет моего отсутствия изменился до неузнаваемости. Половину старых зданий снесли и строили новые; район, где я выросла, разросся вширь, куча незнакомых детей бегало на площадке, которую соорудили как раз перед моим отъездом, а площадки, где в детстве бегала я с друзьями, заросли травой, и там сделали народную парковку. Мама вышла замуж и жила отдельно с мужем, а мне осталась старая квартира, в которой разваливалось всё, к чему ни прикоснись.
За эти десять лет у меня периодически были те самые попытки «побега», и все до единой заканчивались одинаково: я иду домой ни с чем, а жизнь уныло течёт дальше, как ей хочется. Вместо дорог и «кубов» были торговые центры и кафешки, один раз я даже пыталась организовать встречу с подписчиками своего блога о музыке, в котором было около двух тысяч человек. Только вот дважды я напрасно сидела в назначенном месте и ждала, когда придёт хоть кто-то, а одиночество, словно колючий шерстяной шарф, обвивалось вокруг шеи и никуда не хотело уходить. С каждой такой неудачей я пыталась убедить себя, что мне хорошо и одной, я сильная и независимая, и моя значимость не определялась общением с окружающими, но правда была в том, что никому не было до меня дела. И я опустилась на илистое дно, смирившись с тем, что никогда не вырвусь из своего проклятого пузыря, о котором бывало забывала, но он всё равно давал о себе знать.
В последний раз вместо велосипеда была машина. Поздний октябрь, хотя было далеко не так холодно, как это обычно бывает в это время года. Устав от работы и ремонта, я решила в который раз попытать удачу, хотя уже не искала людей, лишь свежий глоток воздуха, что-то, что заставит меня хоть на секунду забыть о проблемах. И опять бесконечная трасса, и я могу гнать куда хочу, хотя знаю, что через пару часов развернусь и поеду обратно, а вечер выходного дня потрачу на фильм в компании пиццы и кошки. Мне всего лишь нужно было убедиться, что пузырь с одиночеством никуда не делся, а вокруг был всё тот же серый унылый мир, которому не было до меня дела. Я уже не хотела ничего менять, лишь проверить, что всё было как обычно.
Старый покосившийся знак на тридцать третьем километре от выезда из города слегка нарушил мои планы, хотя их и так не было. И я, вспомнив детскую зависть, свернула на отворотку в лес, решив закрыть гештальт, раз выдалась такая возможность.
Добротный асфальт быстро сменился на ямы, местами засыпанные гравием, и длинные трещины, что я крепче сжала руль и снизила скорость, а вместо жажды приключений был лишь холодный расчёт, сколько же моей подвеске будет стоит закрытие этого несчастного гештальта. И всё же, раз я свернула на эту дорогу, то надо было закончить. Интересно, а там вообще есть парковка, или придётся идти через лес?
Парковка, надо сказать, была, но до самой усадьбы было ещё полкилометра пешком через старинные аллеи, которые расчистили в нулевых при реставрации здания и которые снова начали зарастать молодым кустарником. Небо над головой было прозрачным, но абсолютно чистым, холодным, словно лёд, и всё же наверху гуляли солнечные зайчики, проходившие сквозь голые ветки столетних лип и тополей, в два ряда обступивших гравийную дорожку, а впереди, далеко-далеко за поворотами, виднелись чёрные кованые ворота, за которыми на холме была сама усадьба. Мне стало не по себе от тянущей печали, гулявшей в голых чёрных ветках, от самого вида запустения, но одновременно с этим непреодолимо тянуло шагнуть и посмотреть, что же там всё-таки было… ни охраны, ни случайных туристов, совершенно никого.