Про кладбище я сильно сомневалась, потому что и про школу, где я училась, говорили то же самое, хотя она была практически в центре города. Кажется, про любое мистическое место обязательно надо было сказать, что оно стоит на заброшенном кладбище, а дальше можно было придумывать любые сказки, и никто и слова против не скажет, кладбище же. Но сам дом, даже будучи заброшенным, выглядел впечатляюще готично, и я легко могла представить здесь бледных нелюдимых аристократов, гуляющих в тени лип, но никак не детский лагерь, где всегда шумно и светит солнце. Последнее словно бы обходило стороной это место, и казалось, что было немного холоднее, чем на въезде в усадьбу. Хотя это мог быть лишь поздний сырой ветер с озера.
Весь нижний этаж был заколочен досками, чтобы в дом не пробрались любители приключений вроде меня. Хотя в усадьбе, судя по треснувшим стёклам, всё равно изредка бывали люди, но она держалась вполне достойно для полтора десятилетия запущенности. Не было ни следов взлома, ни почерневших от огня стен, ни валявшейся в траве мебели… а может, за территорией просто следили, не давая ей прийти в полное запустение. Хотя я не могла припомнить ни одного скандала, связанного с этим местом, уже после закрытия лагеря. Обычно в заброшках часто бывали пожары, там регулярно находили трупы наркоманов и бомжей, подростки устраивали бурные вечеринки, о которых невозможно было не знать по следам разрушенной мебели и граффити на стенах. Но стены были чистыми, а окна — наглухо заколоченными.
Я почти обошла здание по кругу, рассматривая верхние тёмные этажи и осыпавшуюся штукатурку, как на глаза попалась неприметная, облезлая бледно-розовая дверь в стене, висевшая на одной петле. От редких порывов ветра она качалась туда-сюда, и этот скрип немного действовал на нервы, как и редкое карканье пролетавших мимо воронов. Но это был, пожалуй, единственный мой шанс проникнуть внутрь дома без вандализма, и я огляделась и осторожно юркнула внутрь, и казалось, что температура воздуха упала ещё на несколько градусов, что начали мёрзнуть пальцы.
Это был запасной вход на кухню. Сбоку открывалась сама кухня с несколькими газовыми плитами и разбросанной посудой, а дальше сеть коридоров, ведущих вглубь усадьбы. Бледный свет пробивался и из-за дыры за моей спиной, и из крупных щелей заколоченных окон, и откуда-то сверху, где окна не были заколочены вовсе. И всё равно кругом царил морозный полумрак, от которого было не по себе.
На первом этаже рядом с кухней были подсобные помещения. Некоторые двери были точно так же выбиты или висели на одной петле, а внутри царил хаос. А некоторые были целы, и я не решалась подёргать ручку и посмотреть, что же было внутри. Не хотелось вовсе оставлять здесь свой след, хотя за мной уже была целая цепочка отпечатков на грязном мраморном полу, где валялись доски, земля из-под горшков с засохшими цветами и несколько обрывков странного цвета ковра.
Чем дальше я уходила от кухни, тем меньше было беспорядка, как и редкого шума с улицы. Тот самый ковёр постепенно стал целым и устилал длинный коридор, а на стенах начали появляться картины. В тяжёлых рамах, на холсте, в привычно тяжёлой тёмной гамме были изображены аристократы разных эпох, будто бы следившие за случайными посетителями усадьбы, бывшей когда-то их домом. Под некоторыми портретами сохранились таблички с Ф. И. О. и датами жизни, что больше походило на выставку в музее. Елизавета Ивановна Воронова, 1892-1917. Максимилиан Александрович Воронов, 1801-1899. Александр Сергеевич Воронов, 1834-1905. Одинаково тяжёлые черты лица, одинаково презрительно-гордый взгляд. Чёрные волосы — отличительная черта этого рода, и сразу можно было отличить тех, кто вошёл в семью через замужество либо женитьбу. Эти люди были на общих семейных портретах, но не на одиночных, где были лишь Вороновы по крови.
Наконец извилистый коридор привёл меня в главный зал — холл, где была парадная лестница наверх, а слева виднелись просторные высокие двери во второй зал, где, очевидно, проходили местные балы. Огромная тяжёлая люстра над головой немного покосилась, но всё так же сверкала в пыльной тишине от редких солнечных лучей. Ковёр под ногами исчез, и можно было разглядеть чёрные прожилки в белоснежном мраморе… всё вокруг говорило о состоятельности семьи. И пол, и лестница, выполненная из того же мрамора, и тяжёлые перила из массива неизвестного мне дерева, и люстра, и скульптуры по периметру стен, изображавшие атлантов, державших на своих плечах и потолок, и будто бы весь дом. А напротив входа висел огромный портрет в позолоченной раме, под которым была подпись: «Николай Владиславович Воронов», а ниже даты жизни: 1604-1691.