Юлька опустилась на большой камень, вытянув усталые ноги. Под глазами ее, прежде живыми и радостными, залегли черные круги. Что-то исчезло из этих глаз, что-то неуловимое, именно то, что когда-то безумно любил Женька. Она привычно привалилась к его спине, отдыхая. Близости или желания близости в этом жесте не было абсолютно— просто удобная поза. Женька попробовал обнять ее плечи, но Юлька мягко убрала его руку.
— Ну что ты опять… Я же только…
— Не надо, Женя. Не надо.
— Ешкин кот, да почему не надо? Почему мы должны как чурки каменные сидеть?
— Не надо, Женя. Очень тебя прошу.
Он развернул ее лицом к себе и долго смотрел В потухшие глаза. Когда-то ему удавалось увидеть ев них звезды, далекие, черные бриллианты звезд— у Юльки были удивительные глаза. Когда-то. Теперь в них отражался только пепел.
Они ничего не говорили, не вспоминали. Они пытались лечить это временем, временем и молчанием. Он был заботлив и нежен, или очень старался быть таким. Но что-то очень хрупкое исчезло, рассыпалось, как разбивается безумно дорогая и красивая ваза, и никак не получалось склеить вновь острые хрустальные осколки. Каждый раз, когда они пытались их клеить, они резались о них в кровь.
У них вообще не получалось быть вместе.
Дальняя охота — а только очень далеко от своей пещеры они иногда решались стрелять— оказалась удачной. Истратив всего несколько патронов, ребята принесли двух горных баранов и птицу, похожую на дрофу. В это же время Игорь снял с силков четырех крупных зайцев. Мясо резали ломтями и сушили, вернее, вялили на ветру.
— Тут и думать нечего. Без дороги никуда ты по зимнему лесу не уйдешь. Далеко не уйдешь. От усталости загнешься. — Игорь перевернул подкоптившийся кусок мяса.
— Это если без лыж. — Вовка был настроен, по обыкновению, оптимистично.
— Это и с лыжами, и без лыж. Лыжник хренов. Крест себе могильный сделаешь из этих лыж. Ты много по целине да по кустам и оврагам ездил? Это не спартакиада, и даже не биатлон. А жрать чего? А обувь где сушить? А крепления ремонтировать? Любая коряга под снегом — хрусть, и пополам. Что тогда? Замену из бревна выстругивать?
— Да нет, так нет. Я ведь только предложил. Надо что-то делать, что ж мы, как попали в дерьмо, так в нем и сидим.
— Так ты не вылезти из него предлагаешь, а с головой нырнуть. Опять же, следы зимой тянутся, как хвост.
— Ребята, самое хреновое в нашей истории не то, куда и как мы попали. — Димка выудил пальцами из «обеденного» блюда самый прокопченный кусок мяса. Рядом стояла здоровенная миска соуса из толченых опят. От грибов всех уже начинало воротить.
— То есть? Поясни свою глубокую мысль.
— Поясняю. Последнее время у меня очень погано на душе. — Димка тщательно разжевал мясо и продолжал: — Я все думаю, какая у этих гильбронавтов была причина перетаскивать нас сюда? Это наверняка хорошую копеечку стоит, и риск в этой операции тоже есть, и времени она отняла порядочно. Для чего? Кто-то проследил за группой, кто-то не поленился, собрал информацию. Они знали, что нас долго не начнут искать, они не стали хватать просто людей из поселка.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что я хочу сказать? Да ты сам все знаешь, только факты сопоставь. Им не нужна паника. Они скрытно разыгрывают какую-то игру, какую-то хитрую комбинацию. Они летают, ну, или перемещаются, к нам. И дорожку эту они протоптали уже давно, лет десять, а то и пятнадцать назад, сколько именно, мы даже не знаем точно. Об этом и нельзя узнать по газетным публикациям. Но давно. И засветиться они у нас до сих пор не засветились. Нигде. Работают умело, чисто. Все, что я, например, знаю, так за последнее время вроде стало больше людей пропадать. Но как это связано с ними, и связано ли вообще, это даже от нашего костра не видно. Они действуют тайно. Считают необходимым соблюдать конспирацию. Ничего хорошего от этих ребят с красно-коричневой идеологией ждать не приходится. Для чего они воруют у нас людей?