— Смоленский рынок, — крикнул кондуктор…
Вечером, когда спущенная лампа осветила склоненные над столом головы Громова и Щура, неведомые звуки раздались вновь. Щур принял их на громкоговоритель.
— Ну-ну, — промычал Громов и умолк.
Снова неслись стремительные звуки — своеобразные, изломанные, необычайные.
— Смотрите, — вдруг крикнула Лизанька, сидевшая в стороне.
Громов резко откинулся на спинку стула. Между пластинами конденсатора загорелось слабое фиолетовое свечение. Щур протянул руку к верньеру и тотчас же отдернул.
Свечение усилилось в яркости и приняло лиловато-голубой оттенок. Скоро все пространство вокруг конденсатора загорелось ярким сиянием, напоминающим свечение газа в разрядных трубках. Сияние ежеминутно меняло цвет — Щур, чтобы лучше видеть, потушил лампу над столом, — и в полумраке установилась странная гармония между цветом окружавшего пластины конденсатора сияния и звуками, заполнившими комнату. Цвет менялся с высотой звучащего тона, затухал с его ослаблением и ярко вспыхивал, когда звук, вибрируя, усиливался, покрывая собой другие звуки.
— Ванька, а пробки не перегорят? — спросила Лизанька и погладила лежавшего у ней на коленях кота. Из-под ее руки блеснули голубые искры. Щур обернулся.
— Странно, — сказал он, — даже кот наэлектризован. Смотри, Ванька, как шерсть искрит.
Лизанька, улыбаясь, но не без некоторого опасения в голосе, спросила:
— А он не взорвется?
— Кто?
— Кот!
Щур усмехнулся и не ответил. Лизанька продолжала гладить кота, любуясь фейерверком сыпавшихся из-под руки искр. Кот, носивший громкую кличку «Колчак» — гроза домашних хозяек всего дома, потомственный почетный вор, по выражению Щура, — недовольно выгибал спину и сердито мурлыкал.
— Любопытно было бы знать, — сказал Громов, — на какой волне передаются эти звуки. У меня есть основание думать, что мы имеем здесь дело с ультра-короткими волнами…
— Во всяком случае меньше полутора метров, — ответил Щур, — так как иначе мы услышали бы американцев.
— Безусловно меньше. Судя по силе звуков, можно считать, что волны несут с собой большую энергию; быть может, длина волны порядка нескольких сантиметров.
Звуки смолкли на высоких нотах. И в эту же минуту погасло свечение вокруг конденсатора.
— Конец, — сказал Щур.
Громов спокойно возразил:
— Нет…
И указал Щуру на катушку.
В самом центре единственного витка катушки ослепительно горел яркий луч. Точнее говоря, вначале это не было лучом: внутри витка переливался шарообразный комок светящейся материи. Словно фосфоресцирующее морское животное, комок вытягивал в стороны светлые щупальцы, но тотчас же убирал их обратно. Постепенно сплющиваясь, комок принял почти цилиндрическую форму и стал вытягиваться в короткий ярко светящийся луч.
Лизанька, заинтересовавшись, с бьющимся сердцем подошла ближе. Кот Колчак, лишившись уютного местечка у Лизаньки на коленях, тоже подошел к столу и терся об ноги. С его шерсти попрежнему сыпались искры.
— Что-то очень странное, — произнес Громов.
— Я боюсь, не кончилось бы это бедой, — робко сказала Лизанька.
— Ну, Лизка, не будь трусихой, — начал было Щур, но тотчас же умолк.
Внутри луча, несмотря на всю его яркость, Щур заметил светящуюся точку, настолько светлую, что даже на фоне луча она горела ослепительно белым огнем.
Это было началом конца.
Щур не услышал взрыва. В его смятенном сознании отметилась лишь вздыбленная шерсть бросившегося к нему на грудь кота. Где-то вдалеке послышался слабый крик Лизаньки — Щуру показалось, что это кричат на улице. Черная пелена надвинулась на яркое сияние быстро разросшегося и удлинившегося луча, и все завертелось в глазах у покачнувшегося Щура.
Щур почувствовал острую боль в сердце — такое ощущение бывает иногда при падении с большой высоты. Ему показалось, что он крикнул, но он не услышал собственного голоса.
Сгустившаяся тьма разорвалась, распалась на тысячи кусков. Обрывками пронеслись в сознании какие-то неясные образы, снова мелькнула вздыбленная шерсть кота, снова донеслись какие-то крики.
— Конец, — прошептал Щур.
………………………………………………
С грохотом рушился каменный дом и красные языки пламени лизали падающие стены.
Это был взрыв — тот самый взрыв, о котором я впервые узнал из газетного сообщения.
Глава IV. А в это время…
Я должен прервать свой рассказ…
Так иногда в кинокартинах режиссер прерывает развитие интриги и показывает события, происходящие одновременно с главным действием; смысл этой одновременности, а также и смысл событий, выясняются только впоследствии.
В ожидании этого разъяснения режиссер дает всем известную надпись:
А в это время…
События, о которых я должен рассказать в этой главе, имели место в ту самую ночь, когда произошел взрыв. Факты стали мне известны гораздо позже, уже тогда, когда тайна взрыва на Божедомке перестала быть для меня тайной. Я поставил их в связь со взрывом; насколько это правильно — пусть судят сведущие люди.
Вот факты:
1.
Любители, принимавшие около 12 часов ночи передачу радиостанции МГСПС, отметили резкое ухудшение слышимости.
Проверка показала, что вместо волны в 450 метров, станция работала с момента ухудшения слышимости на гораздо более короткой волне: 391 метр.
У меня сохранился номер «Радиолистка», из которого я выписываю нижеследующую заметку:
Непорядки в эфире.
Уже не раз писалось о том, что наши радиостанции не соблюдают установленную для них длину волны, причем уклонения доходят до 2–3 десятков метров в ту или другую сторону. Последний рекорд в этой области относится к радиостанции МГСПС, внезапно изменившей длину волны на целых 59 метров в сторону уменьшения.
Не пора ли наладить порядок?
От редакции: На наш запрос радиостанция МГСПС ответила, что причиной «блуждания по эфиру» явилась внезапная порча кварцевого волномера.
2.
Выписка из «Рабочей газеты» от 19 апреля 192* года:
В ночь с 14 на 15 апреля потерпел аварию советский самолет, с запозданием вылетевший в Москву из Кенигсберга. Обстоятельства аварии следующие: самолет держал курс по компасу, внезапная порча которого, очевидно, и повлекла за собой катастрофу. В 12 километрах от Москвы (в северо-восточном направлении) самолет начал снижаться, так как облака закрывали летчику огни аэродрома. Снизившись в темноте больше чем нужно, летчик не успел выравнять самолета и, зацепившись шасси за деревья, потерпел аварию. Летчик получил тяжелые ушибы, борт-механнк слегка ранен. По счастью, бензин не вспыхнул, и авария обошлась без пожара.
3.
Мой сосед по квартире, бухгалтер какого-то из отделов Моссельпрома, жаловался мне на порчу детектора:
— Около полуночи дело было, — сказал он мне. — Я слушал концерт, передаваемый через Коминтерн, и вдруг передача сразу оборвалась. Осмотрел приемник, как водится, и вижу — детектор испорчен: проволочка расплавилась на конце и прямо-таки приварилась к кристаллу. Любопытнее всего то, что такая история произошла не со мною одним — мне человек пять, по крайней мере, рассказывали то же самое…
— Починили? — спросил я.
— Какое там! Пошел в магазин и купил новый детектор, — на 1 р. 10 коп. налетел…
4.
В редакции журнала «Искра» было получено следующее письмо, случайно ставшее мне известным. Привожу здесь это письмо с соблюдением стиля и орфографии:
Глубокоуважаемый гражданин редактор.
Сам я имею образование нисшее но имею большой интирес к науки, особенно об эликтрячестве и потому хочу поделиться с вами товарищ редактор открытием которое мне довелось зделать случайно тоись сам того не надеясь. 14 апреля с. г. я наблюдал в 11½ часов северное сиянне на юге на горизонте очень высоко в направлении к Москвы. Очень был удивлен потому что наука определенно говорит, что северные сияння бывают на севере, а у нас в Сергиеве север не очень крайний и сторожилы говорят раньше някаких сияннев не было.