Эту ночь я провела одна, в борьбе со страхом и голодом. Еще я пыталась ходить возле кровати. Три шага мне дались практически без усилий, четвертый же вогнал в пот, а от шестого подкосились ноги, и я присела на кровать. К утру, делая перерыв между попытками, я проходила уверенно уже девять шагов.
За дверью раздался кашель. Он вернулся. «Жак миленький, поторопись, не оставляй меня с ним», — прошептала я, улеглась на кровать и притворилась спящей.
Дверь распахнулась, сырой холодный воздух проник в жилище, опережая хозяина. Кряхтя, старик вошел и громко хлопнул дверью. Вместе с ним пришел ужас. Едва сдерживая дрожь, я лежала вдавленная страхом в кровать, он душил меня своей тяжестью. Любой вздох мог стать последним. Иллюзия свободы рассыпалась словно конфетти. По возне я догадалась, что он раздевается. Вот кафтан повесил на крючок, снял и кинул один лапоть, отдышался и второй лапоть ударился об пол. Тишина. Может, уснул?
— Значится, уйти хотела, сбежать? — прямо в ухо проскрипел старик. От неожиданности я вздрогнула.
— Хорош, притворяться.
Я открыла глаза. Сумасшедший взгляд старика пронзил насквозь и парализовал. Его выпученные глаза с расширенными зрачками источали зло всей вселенной, а ехидный оскал демонстрировал не по-старчески здоровые белые зубы.
— Что ж этот дуралей все выболтал значится? И ты решила сбежать? Ты думала я такой же дурак, как мой сынок? Я годами ждал тебя и не могу отпустить, хотя нет, могу. Согласишься на мое условие — отпущу, — хитро прищурился он.
— Я соглашусь на любое условие, лишь бы ты отпустил меня, — обрадовалась я.
— На любое говоришь, тогда, слухай: подождем, когда ты разродишься, выкормишь дитя, пока зубы не покажутся, и тады ступай куды угодно.
— Одна? — переспросила я, понимая, что так просто он меня не отпустит.
— Одна! Таково условие мое. Ты жить хочешь, и я хочу. Ты отдаешь свое дитя и живи сколько угодно.
— Да как после этого жить-то? Нет! Ты своего сына губить не хочешь, а я должна своего малыша в жертву принести?! — прорычала я.
Меня затрясло от злости, я могла бы разорвать гадкого старика, но сил хватило лишь подняться и вцепиться ему в рубаху.
— Не будет тебе житья ни на том, ни на этом свете! Все равно сдохнешь в одиночестве, и душа твоя будет метаться неприкаянная. Расплатишься ты за загубленные судьбы. Не принесет тебе радости еще одна испорченная жизнь. Неужели ты так и не понял: главное ни сколько прожить, а как! Тебя все боятся и ненавидят, и с каждой загубленной жизнью ненависть растет. Она преследует тебя и никогда тебе от нее не избавиться. Скоро этот груз станет неподъемным! — на одном дыхании высказала я.
— Много говоришь, девка, — прервал колдун и отбросил мою руку, — значится не согласная ты? Гляди, другого выхода у тебя нету. На дурака этого не надейся, помощи от него не жди. Нету у него такой силы, чтоб со мной справиться.
Поток слов из моих уст, для него прозвучал не значимее комариного писка. Неужели Жак действительно не в силах помочь, или старик запугивает меня, чтобы я и не пыталась ничего предпринять? Я сидела на кровати, свесив ноги, а старик гремел своими горшочками. По запаху мне не составило труда определить, что за снадобье он готовит. Добровольно пить эту гадость я не собиралась и приготовилась сражаться со старикашкой. Физически он вряд ли сильнее меня, тем более давно не отдыхал. Я наблюдала за каждым его движением, а он вел себя так, словно меня и не было вовсе. Он перелил в знакомую чашу содержимое горшочка, направился ко мне и сказал, будто ни в чем не бывало: