Папа проснулся вскоре после меня и присоединился ко мне на кухне, включив телевизор. Я отложил телефон и начал разговор с ним:
— Доброе утро, как спалось? — снимая наушники, чуть сонным голосом пробормотал я.
Папа не очень бодро, протирая глаза от сна, всё же ответил. — Хорошо, — посмотрев на чайник, он спросил насчёт него.
— Он горячий, наливай, не боись.
Обыкновенное утро на выходных: я с папой с утра пьём кофе или чай, а мама сидит в комнате и смотрит свою любимую передачу по телевизору. Всё замечательно, но так не будет дальше.
Позже, не понятно даже отчего, мать стала то ли задыхаться, то ли откашливаться. Моего папу тогда сверхсильно это смутило и обеспокоило, он не мог на это просто смотреть и вызвал скорую, чуял он своим сердцем, что что-то не так. Когда приехали врачи и осмотрели маму, они приняли решение забирать её в больницу. Оказалось, что у неё на протяжении жизни развивалась некая неизвестная болезнь, что передаётся у нас в роду лишь девочкам, но с маленьким шансом. В нашем случае, возможность себя не оправдала. Насчёт болезни, я ничего так узнать и не смог, ни в интернете, ни от врачей, ни от кого. Никто не хотел говорить мне об этом, и казалось мне, что врут они всё и у мамы что-то более серьёзное, чем то, о чём мне сказали. Тогда мне было только двенадцать. В итоге как бы врачи не боролись за её жизнь, какие бы дорогостоящие операции не делали, они не смогли вытащить маму с того света и мне предстояло видеть её почти каждую ночь в своих последующих кошмарах. Именно кошмарах, она для меня как монстр. За всю мою жизнь, она никак меня не воспитала, никаких моральных уроков, ничего мне и не рассказывала. Я хотел налаживать с ней контакт, когда она ещё здорова была, но тех времён я уже и не вспомню. Как бы я ни старался, она не хотела со мной даже разговаривать, хотя на людях всегда делала вид заботливой и любящей матери. К своим восьми годам я стал всерьёз её ненавидеть, никак не показывая это. Она была чёртовой эгоисткой, только о себе заботилась и её смерть — ей наказание за всё содеянное. Полностью моим воспитанием занимался лишь папа, которого я всем сердцем любил, как своего можно сказать, единственного родителя. Мать же для меня была как чужой человек. Не редкостью было и то, когда она за плохие оценки била меня, пока папа был на работе. Он замечал все мои ссадины, но мать заставляла меня говорить, что я просто во дворе поругался. Когда мне правда плохо было и чуть ли не тошнило, она заставляла переться в школу и позориться перед всеми. Когда я стоял на похоронах с абсолютно каменным лицом, я думал лишь о том, что она даже как-то легко отделалась. Когда мама умирала, у меня не было ни печали, ни грусти, вообще ничего. Это был настолько отвратный человек, что она не достойна была, чтобы хоть немного стараться изображать горе. Когда я с папой вернулся домой, я просто как обычно поел, посмотрел мультфильмы по телефону и лёг спать, так, будто ничего и не произошло.
В итоге из нашей небольшой семьи, остался только я и Папа. В смерти мамы даже плюсы были, не надо было теперь тратиться на огромное количество лекарств и всю подобную фигню. Теперь уж мы могли зажить припеваючи.
Пусть папу смерть мамы и вогнала в депрессию на несколько месяцев, но он взялся за голову с мыслями: «Что же я творю? Нельзя же бросать последнего моего родного человека». В итоге, он восстановился на работе, а по выходным стал усердно учить меня всему и проводить со мной время. Он научил меня готовить, пользоваться стиральной машиной, правильно посуду мыть и выполнять все обязанности по дому, ведь, по его словам, когда и он уйдёт в мир иной, я смогу о себе позаботится. А также я глупым не был и понимал, что чем больше я занимаюсь по дому, тем больше может папа в будни работать и тем больше времени проводить со мной на выходных. Ведь теперь ему не стоило боятся о том, не помру ли я с голоду дома? И так мы зажили более-менее, достаточно быстро реабилитировавшись после смерти близкого нам человека.
Также, я договорился с папой, никому не рассказывать о её смерти, просто говорить о её болезни и будто она ещё жива. Всё же лишние воспоминания и соболезнования от людей нам не нужны.»
Это воспоминание даже заставило меня улыбнуться. «Всё же есть справедливость в мире».
— Макс! Максон, ёпта! — очнуться от своих мыслей получилось лишь после слов Никиты.
— Чавось? — довольный ответил я, потягиваясь на песочке.
— Погнали скорее отсюда, а то Ольга Дмитриевна на нас так смотрит, как будто задание нам хочет дать, которое для нас будет очень сложным, одевайся и пошли! — прошептал Муха. Я последовал его указу и собрался так быстро, как только мог, и мы в скором порядке ушли оттуда. Пронесло.
— Муха, есть идея куда можно сходить, знаю место я одно зашибенное, тебе понравится, — не торопясь мы направились в сторону столовой, после чего свернули на невидную никому тропинку, что вела в то самое место, в которое меня повела Рита в первый день. Проходя уже через знакомые кусты и деревья, меня переполняли эмоции, что снова увижу этот пейзаж. Я бы и сам сюда ходил, да времени и возможности нет, а иногда и вовсе забываю, но тут уж с Никитой, можно будет спокойно посидеть и поболтать о своём до обеда.
— Мух, а давай договоримся заранее о том, что мы сделаем первым делом, когда вернёмся домой?
— Ну, предлагаю попросить немного шекелей, — как еврей сказал Никита. — И в киноху сгонять на что-нибудь, отметить, так сказать. Ну или можно вообще в кафеху сходить, — но тут в моей голове всплыло воспоминание.
— Никит, а мы же это, в будний день «пропали», а если время там остановилось и ожидает нашего возвращения?
— Ну тогда в школу пойдём, что же ещё поделать. А после школы уже как раз либо в кафе, либо в кино.
Повисло неловкое молчание. Надо было о чём-то заговорить, но о чём? Гробовую тишину прервал горн на обед. Неужели мы так долго там на пляже лежали? Ну по всей видимости — да. Ну, обед пропускать мы точно не собирались, а в особенности я, потому что ну так старался сегодня готовить!
Нехотя мы встали с лавочки на той самой полянке и повернули обратно к столовой.
Мы прошли ко входу, где нас встретила пионервожатая.
— Максим, Никита, а вы ничего не хотите мне сказать?
Мы переглянулись в страхе, неужто мы что-то успели натворить сами того не зная?
— Вы зачем Евдокима оскорбляете? Я понимаю, неделю назад он доставил вам хлопот и был очень сильно наказан, но разве ваш конфликт не исчерпан? — я глянул в глаза Никите, он недоумевающе смотрел на вожатую.
— Позвольте-ка сказать, но мы его не трогали, мы его полнедели вообще не видели и даже не пересекались, — непонимающим тоном сказал Никита. Вдруг из ниоткуда выскочил второй Соколов – Лёня.
— Эм, позвольте вмешаюсь, но мой брат несколько дней подряд сидел в домике никуда не выходя, потому эти двое не могли оскорбить его, чтобы он слышал, потому подтверждаю, что это клевета, — это было, конечно, немного грубо с его стороны так говорить, но ладно, он защитил нас, так что ему можно. У Ольги Дмитриевны больше не осталось вопросов и она спокойно отпустила нас на завтрак.
— Никит, чую я недоброе, а если во время похода он что-то вытворит с тобой, пока ты спишь или ещё что, мутный он какой-то, будь аккуратнее, хорошо? — после этих слов Лёня попрощался с нами и сел за другой столик к своим друзьям. Хороший он всё же парень. А вот интересно, все близнецы такие — один добрый и умный, другой злой и тупой? Надо будет как-нибудь узнать это, а то ведь спать не даст пока не узнаю.
Сегодня на обед мы ели макароны по-флотски. Это было в самый раз сейчас, даже из нашего угла можно было хорошо и отчётливо видеть, то с каким удовольствием поедают макарошки наши пионеры, слишком уж это вкусно.