Внимание Веры привлекли торопливые, размашистые шаги. Показалась смутная фигура человека. Поравнявшись с избой Веры, он остановился, прислушался.
— Это ты, Антон?
— Я. Ты одна?
— А ты разве не видишь?
Он быстро подошел и сел на скамейку. Проговорил с каким-то облегчением и злобной радостью:
— Ну, один поехал уже к чертовой матери!.. Больше его никто тут не увидит. Вот если бы и остальных поразметало по свету или если бы они в трясине утопли, тогда нам с тобой можно было бы жить.
— О ком ты говоришь?
Антон настороженно оглянулся и, склонившись к Вере, прошептал:
— О тех, кто сжег усадьбу Давидовича. Если бы я его не предупредил, не жить бы ему и всей его семье.
— Откуда же ты об этом узнал?
— Они сами мне сказали.
Вера вся похолодела. По деревне ходили слухи, что в округе появилась банда бывших полицаев, которые за что-то возненавидели Давидовича… Она в страхе отшатнулась от Антона, вскочила со скамьи и тихо прошептала:
— Так ты их знаешь?.. Этих бандитов?!
Антон схватил ее за руку, но она вырвалась, проговорила с отчаянием и презрением:
— Отойди от меня! Не дотрагивайся!.. Теперь я знаю, кто ты такой! А я думала, что ты несчастный человек. Оторвался от земли и неба не достал. Любила тебя! Да с тобой страшно жить в одном доме. Еще зарежешь ночью… Научились, сволочи, у гитлеровцев истязать женщин и детей!.. Жечь их живыми в гумнах!..
— Вера!
— Слушать тебя не хочу!
Он вскочил со скамейки, приблизился к ней. Прошептал с угрозой:
— Не хочешь слушать живого, так увидишь, какой я тихий буду сейчас. И пусть это ляжет на твою душу… Я мечтал уехать куда-нибудь подальше от этих волков, начать новую жизнь, работать… Я мечтал, что мы уедем вместе с тобой. Я медлил только потому, что люблю тебя. А теперь мне незачем больше уезжать. Все кончено… Ну что ж, одним дураком меньше будет на свете!.. Только я говорю тебе: я не тот, за кого ты меня принимаешь. Ты только подумай, сколько мне было лет, когда здесь хозяйничали оккупанты. Тринадцать! Я их, этих полицаев, увидел позже, в лесу. Они пригрозили, что зарежут меня, мать, братьев, если я пикну где-нибудь хоть слово, если не буду приносить им в условленное место еду и махорку. И я им носил и еду, и махорку, и самогон. Это я говорю только тебе. Больше никому. Даже моя мать ничего не знает. Все время я старался вырваться из их когтей. Заявить в милицию теперь? Так ведь там у меня спросят: а почему ты, сукин сын, столько лет молчал?.. Поняла?.. И в тот же день мне придется расстаться, может быть, на долгие годы, и с матерью, и с тобой… Потому что я завяз по самые уши, и теперь мне никто руки не протянет, чтобы спасти. А мне так хочется жить, работать, видеть тебя рядом каждый день, каждый час!.. Я тебе сказал все. Теперь делай, как считаешь нужным. Прощай…
Пока он говорил все это каким-то лихорадочным шепотом, Вера взяла себя в руки, успокоилась. Ей стали понятны его постоянно хмурый взгляд и вечное беспокойство. Из всех парней, которых она знала, он один, как говорится, был со странностями. Антон, сам того не желая, попал в хитро расставленную опытными негодяями ловушку. И, ошеломленный, он теперь, как слепой, ничего не видит. А выход, убеждала она Антона, есть. И очень простой. Пойти в район и рассказать кому следует все начистоту. «Была, дорогие товарищи, ошибка, и вот я признаюсь в ней…» Бороться нужно с мерзавцами, а не бежать, не оставлять их на свободе.
Он слушал молча и был какой-то безразличный, вялый. Даже не осмеливался обнять ее, как когда-то прижать к себе. Тогда она схватила его за локоть, потянула к скамье.
— Посидим еще немножко, — прошептала она тихим и ласковым голосом. — Вот увидишь, все будет хорошо. И эти твои руки принесут еще много пользы, глупый!.. Ты видел, как теперь летают самолеты? Без огней.
— Нет. Я только слышал, как он летел.
Где-то неподалеку тихонько, но настойчиво постучали в окно. В тот же момент яростно залаяла во дворе лесника собака, чуть не сорвалась с цепи; проволока, по которой скользила цепь, тревожно загудела. Видимо, во двор зашел кто-то чужой. Минут через пять в сенях лесника стукнула дверь, в окнах вспыхнул свет. Но вот он исчез сначала в одном окне, потом в другом. Окна кто-то торопливо завешивал одеялами.
Только собака еще долго не могла успокоиться. Ее злобное рычание Вера слышала до тех пор, пока не рассталась с Антоном и не пошла в избу.