Но спокойная сельская жизнь завертелась вокруг него в изнуряющем ритме бесшабашного праздника, на котором скандалят и клеймят друг друга. Дон Фульхенсио бодался направо и налево, со всеми и из-за любого пустяка. По правде говоря, над рогами ему в лицо никто не смеялся, никто их даже не видел. Но каждый ловил момент, чтобы вонзить в него парочку хороших бандерилий; что говорить, если даже самые робкие, и те решались показать несколько эффектных шутовских приемов. Некоторые кабальеро, потомки средневековых рыцарей, не пренебрегали возможностью воткнуть в него свои пики, занося удар с почтительной высоты. Воскресные посиделки и большие праздники давали повод для импровизации шумных народных коррид с неизменным участием дона Фульхенсио, который наскакивал на самых дерзких тореро слепой от ярости.
От постоянного мелькания плаща перед глазами, ложных выпадов и кружения на месте голова у дона Фульхенсио пошла кругом, и, разъяренный наглыми выходками, приемами с мулетой, он стал все время угрожающе выставлять рога и в один прекрасный день превратился в дикое животное. Его уже не приглашали ни на праздники, ни на публичные церемонии, и жена горько сетовала на изоляцию, в которой приходится жить из-за скверного характера мужа.
Благодаря шпилькам, бандерильям и пикам, дон Фульхенсио познал в полной мере ежедневные кровоизлияния, а по воскресеньям — и торжественные кровопускания. Но всякий раз кровь изливалась внутрь, в его сердце, израненное злобой.
Его оплывшая шея наводила на мысль о скоропостижной кончине. Коренастый, полнокровный, он продолжал атаковать во все стороны, не умея отдыхать или придерживаться диеты. И однажды, когда дон Фульхенсио бежал трусцой к дому, он остановился на Пласа-де-Армас и настороженно повел головой в сторону, откуда доносился сигнал далекого горна. Звук приближался подобно смерчу, пронзительный, оглушающий.
В глазах стало темнеть, он увидел, как вокруг него вырастает гигантская арена; что-то вроде Валье-де-Хосафат, заполненная односельчанами в костюмах тореро. Кровь прилила к голове так же стремительно, как шпага пронзает холку. И дон Фульхенсио отбросил копыта, не дожидаясь последнего удара.
Несмотря на свою профессию, общественный защитник оставил завещание лишь в черновом варианте. В нем необычным просительным тоном выражалась последняя воля, согласно которой рога следовало не то отпилить ручной пилой, не то отбить с помощью долота и молотка. Но эта убедительная просьба не была исполнена по вине услужливого плотника, который бесплатно сделал специальный гроб, снабженный двумя очень заметными боковыми выступами.
Дона Фульхенсио провожала в последний путь вся деревня, растроганная воспоминаниями о его былой свирепости. Но, несмотря на обилие венков, скорбную процессию и вдовий траур, эти похороны были похожи, уж не знаю чем, на веселый и шумный праздник.
ПЕРОНЕЛЬ
Из своего светлого яблоневого сада Перонель де Арментьер послала маэстро Гильому свое первое любовное рондо. Она положила стихи в корзину с ароматными фруктами, и это послание озарило потускневшую жизнь поэта, словно весеннее солнце.
Гильому де Машо[3] уже исполнилось шестьдесят. Его измученное болезнями тело начинало склоняться к земле. Один глаз потух навсегда. Лишь иногда, слыша свои давние стихи из уст влюбленных юношей, он оживал душой. И прочитав песнь Перонель, он снова стал молодым, взял в руки свою трехструнную скрипку, и в ту ночь в городе не было более вдохновенного трубадура.
Он вкусил упругую и ароматную плоть яблок и подумал о молодости той, которая их послала. И его старость отступила, словно сумрак, гонимый лучами солнца. Он ответил пространным и пылким посланием, включив в него свои юношеские СТИХИ.
Перонель получила ответ, и ее сердце учащенно забилось. Ей пригрезилось, как однажды утром она, в праздничном наряде, предстанет пред поэтом, который, еще не увидев ее, воспевает ее красоту.
Но ждать пришлось до осени, до праздника святого Дионисия. Родители согласились отпустить ее в паломничество к святым местам только в сопровождении верной служанки. Письма, каждый раз все более пылкие, летели от одного к другому, даря надежду.
На пути, у первого сторожевого поста, маэстро, стыдясь своих лет и потухшего глаза, поджидал Перонель. С тоскливо сжимающимся сердцем слагал он стихи и мелодии в честь встречи с ней.
Перонель приблизилась в сиянии своих восемнадцати лет, неспособная видеть уродство того, кто с тревогой ожидал ее. Старую же служанку не покидало удивление при виде, как маэстро Гильом и Перонель часами декламируют рондо и баллады, сжимая руки, трепеща, словно обрученные накануне свадьбы.