Вдохновленные этой высокой лирикой, над пеной поднялись несмелые, но набирающие силу голоса:
— Я русский, и мне повезло!
И на последней строке грянули все вместе:
— Я русский, всему миру назло, я русский!..
Маргарита Симоньян, которая к хору не присоединилась из чувства противоречия, со злорадным любопытством наблюдала, как опадает взлетевший было к потолку энтузиазм. Будучи женщиной взрослой и замужней, происшествий такого рода она навидалась.
Только что все присутствующие собирались идти до конца на том основании, что они русские, и нá тебе: спустя три минуты подъем превратился в свою полную противоположность.
Находясь под влиянием все той же ассоциации, Маргарита вспомнила песню Шамана «Встанем» и уж было открыла рот, чтобы запеть: «Мы встанем! Мы встанем! Мы встанем!» Эти слова иногда срабатывали как магическое заклинание. Но в этот раз волшебницей ей побыть не удалось, потому что в дверь постучали.
Воцарилась гробовая тишина. Ни один экран в бункере не работал, но из динамика раздался голос Виталия Милонова.
— Выходите, — сказал он кротко, — ибо я рассеял тьму, а также и радиацию.
И вышли они, и стали жить в Кремле.
Братья 3.0
Ночами дед подолгу колобродил и шуршал бумагой, как огромная старая крыса. Когда он наконец вырубался, Миха и Женек обсуждали побег в Африку. С тех пор как влажное Первое лицо посадили Михе на шею, обоих близнецов повысили до лейтенантов и перевели в личную охрану Президента. Понятно, что они давали присягу и всякое такое, но и нянчить деда 24/7 они тоже не подписывались.
Идея с Африкой принадлежала Михе, который круто шарил в континентах. На территории стран НАТО ловить было нечего, утверждал он, уж мы ебнули так ебнули, это кроме шуток. Но и в России было ничуть не лучше, поскольку произошла абсолютно непредсказуемая вещь. Враги ебнули в ответ, просто секундой позже. Вот этого никто не ожидал. Близнецы своими глазами видели шок на лицах начальства.
На интернете, разглядывая снимки пепелищ, дед рассуждал о скором восстановлении всех наших территорий. «Да, — говорил он, двигая карту старой России курсором, — это была великая жертва российского народа, принесенная ради мирного будущего наших детей. Мы — самый дружелюбный народ на планете, но нас буквально вынудили применить ядерное оружие. Но! — тут дед поднимал квадратную морщинистую руку в старческих пятнах, — мы никогда не забудем безымянных героев, которые отдали свои жизни за геополитические интересы Российской Федерации. Сохраним историческую память».
Когда дед залепил это впервые, Женек даже вышел из анабиоза, в который он неосознанно погружал себя с первого дня победы. Жил типа как подлещик подо льдом: подтормаживал, но ел, спал, строго следовал уставу и достойно выполнял свой долг. А когда сквозь этот лед до него донесся дребезжащий дедов тенорок, лейтенант чего-то вдруг представил мамку. С богатыми, дорогими, белыми, как кафель, зубами.
Вслед за этим Женек обнаружил, что ему в башку заехала незнакомая мысль. Совершенно лишняя и посторонняя. Чужая. Он все свои мысли знал прекрасно, их было не сильно много, но это были хорошие простые мысли, и ему хватало. Он ни в чем не нуждался.
Да даже и не мысль это была, а какой-то жалобный писк мелкого пятилетнего щенка: а мамку вы вообще спросили? Если б Женек взялся распутывать, что он вообще имеет в виду, то вопрос наверняка оброс бы уточнениями: хотела ли мамка стать безымянным героем? а что это вообще такое — наши геополитические интересы, что аж мамку за них угробили? чем было плохо такое будущее, где никто не помер и мамка осталась радоваться зубам?
Но лейтенант распутывать не то чтоб не хотел или не умел, он просто не подозревал о существовании такого занятия. Поэтому он маялся. Этот вопрос или эта мысль, короче, эта хрень застряла у него внутри как крючок-обратка. Крючок был то ледяной, то раскаленный, он мешал и ощущался при малейшем движении, и Женек бессильно думал: блять, а, вот же блять. Ну не спросили и не спросили — кто мы, чтоб нас спрашивать, ну всё, хорош.
Лейтенант обескураженно страдал, как страдает большая жизнерадостная псина, впервые умирающая в лесу на привязи. В надежде унять ноющий крючок он сопровождал деда на молебны, но там, как назло, была эта грустная Богородица со своими большими темными глазами, и бессловесная мука Женька возносилась совсем уже не пойми куда.
Женек дичайше хотел вернуться в нормальное целое состояние, когда этой болячки у него еще не было. Он был девственным мыслителем и посему не знал, что раздумать мысль обратно совершенно невозможно. Ау, Женек, мы прокляты.