Уж не собираются ли они заменить софиты собственным сиянием, думал Соловьев, с кротостью наблюдая, как ангелы обматывают друг друга фольгою, создавая из нее что-то вроде средневековых доспехов. Однако ж на шеях у ангелов болтались респираторы, поэтому Владимир Рудольфович усомнился в явленной ему благодати и прислушался повнимательней. Ангелы ругались матом, выражая беспокойство по поводу своих ангельских чресел, каковые они окружали фольгой с особым тщанием.
Владимир Рудольфович качнулся и вышел из тени. Ангелы подпрыгнули от неожиданности и синхронно выругались. Испугаться близнецы не испугались, поскольку дед был небольшой и один.
Владимир Соловьев был любимым телеведущим их мамки, она постоянно говорила, что не ложится спать, пока его не послушает. Ей нравилось, что он юморист почище Петросяна, особенно мамка смеялась, когда Владимир Рудольфович кривлялся и изображал немецкий язык. Но, к сожалению, братья не признали мамкиного кумира в мохнатом худом старикане. Они поторапливали и подгоняли друг друга, а телеведущего игнорировали, словно он был пустым местом.
Братья двинулись к лестнице, ведущей вниз и наружу, и Владимир Рудольфович догадался, что его обокрали. Старый каратист, он сунул свой снек за пазуху и преградил близнецам дорогу, приняв стойку дзенкуцу-дати. В этой стойке передняя нога, на которую приходится 60 % веса, должна быть согнута, а задняя вытянута, что обеспечивает стабильность и идеально подходит для нападения. Телеведущий приготовился к бою.
Один из ангелов простер длань и больно ткнул Соловьева в лоб средним перстом. Телеведущий упал.
Ангелы, шурша фольгой и переливаясь, удалились.
Глава двадцать третья
Апостол спал, и храп его разносился по темному ночному офису. Даже находясь в отключке, Апостол беспокоился за свой сон и заранее ненавидел того, кто придет его будить. Поэтому было так.
С одной стороны, раскинув руки, ноги и даже крылья, он доверчиво погружался в сладчайшие слои то ли бытия, то ли не-бытия, это оставалось вопросом философским, но в этих слоях по-любому было зашибись, и спящий Апостол даже слегка улыбался, что было явлением нечастым.
С другой же стороны, он мрачно стоял на краю своего отплывшего сознания, понимая, что сон его висит на тончайшей ниточке и сейчас придет какая-нибудь сволочь и станет за эту ниточку дергать и в конце концов ее оборвет. Хотя Апостол пообещал придушить любого, кто рискнет это сделать, и даже показал сотрудникам сильные злые руки, которыми он осуществит это противоправное деяние.
Не помогло. Он услышал, как какие-то сволочи вошли и стали топтаться рядом с его креслом, и зашептались, и заговорили громче, и драгоценная ниточка задрожала. Апостол взмахивал мощными крылами и пытался от них улететь, но крылья его отвалились и упали на дно прекрасного крепкого сна. И он остался совершенно беззащитным перед своим продюсером, который тряс его за плечо и орал: «Дмитро! Дмитро, вставай!»
Апостол открыл глаза и увидел рожи продюсера и второго режиссера, радостные, как лампочки на елке. Режиссер протянул Апостолу стаканчик с кофе и сказал:
— Ты сказал тебя не трогать, но у нас движняк в шестом квадрате. — И, поняв, что в глазах начальства движняк в шестом квадрате не является веской причиной его будить, добавил: — Дим, ты ща реально сдохнешь.
Не отвечая ни слова, Апостол вздохнул и ткнул в какую-то кнопку, и на стене загорелись десятки экранов. Он сидел и тупо смотрел на картинки, большей частью неподвижные, тогда режиссер потерял терпение, схватил мышку и вывел на большой монитор тот самый шестой квадрат.
В этом квадрате у темной мерцающей стены переминались два блестящих космонавта с солдатскими рюкзаками за спиной.
— Тю-ю! — протянул Апостол и заинтересованно увеличил космонавтов.
— Я тебе говорил, — возликовал продюсер. — Ты посмотри на этих клоунов.
— Я упустил, чего они блестят-то, — спросил Апостол.
— От радиации замотались, это фольга, — возоржал продюсер, а режиссер, хрюкнув, добавил:
— Они Соловьева обнесли, прикинь.
— Вы же всё сняли, — полуутвердительно спросил Апостол, и его подчиненные ответили:
— Ну ты обижаешь, Дим, конечно, всё.
В такие секунды Апостол удовлетворенно кивал и даже прекращал свой внутренний, преимущественно матерный, монолог, начатый в день, когда его назначили генеральным директором этого реалити-шоу. Каждую минуту войны Апостол мечтал о том, что после победы он не будет иметь никаких дел ни с какими россиянами. Отгородится от них стеной. Пусть хоть сожрут друг друга.