Саша вкладывала в каждый бросок всю свою ярость, неистово мечтая сплющить злокозненного Вовку в отбивную, в блин, в пенку на молоке! Она успокоилась, когда за дверью стало подозрительно тихо. Саша потянула дверь на себя, полегоньку, опасаясь, что коварный Вовка просто затаился, чтобы выпрыгнуть и задать сестре новую трепку. Брат стоял лицом к стене, плечи его были опущены. Он так и не повернулся, боком вышел из комнаты и шмыгнул на улицу. С этого дня Вовка перестал задирать сестру и называть ее «бабой».
Саша повернулась на другой бок. Отчего-то не спалось. Ночные мысли были тягучими, безглазыми и темными. Они раскрывали свои немые безгласные рты, и оттуда исходил удушливый запах. Он наполнял комнату невидимым дымом, от которого щипало глаза и хотелось то ли кричать, то ли плакать. То ли все вместе.
Глава 17
Да, не вовремя Саша сунулась со своими «нежностями». Несколько недель назад она переехала к Косте. Нет, первые два вечера были действительно хороши. Костик и вправду оказался каким-то замечательно душистым. Саша сидела с ним рядом, обнимая за крепкое, сильное плечо, и чувствовала себя удивительно хорошо. Правда, вот с сексом получилось чуть похуже… Если честно, то совсем никак. Саша с неудовольствием вспоминала собственные ожидания. Как же, первый раз в жизни, таинство дефлорации, интим — дело тонкое… Фальшь, да и только! Совершенно непонятно, почему люди так носятся с этим? Гигиеническая механическая процедура, что-то наподобие чистки зубов. Она даже ничего толком не почувствовала.
— Ты, того… девочка, что ли… была? — спросил Костя, отодвигаясь на край кровати.
— А что, чувствуется? — с легким беспокойством поинтересовалась Саша.
— Да нет… нормально… — неопределенно пробурчал он.
«А нормально — это как?» — хотела спросить она, но постеснялась.
Все равно это было здорово — приходить после занятий в маленькую комнатку на втором этаже, готовить обед и поджидать за телевизором Костю. Только вот ждать приходилось все дольше.
Для спорта наступили тяжелые времена, система Спорткомитета давно развалилась, на ее обломках повырастали как грибы новые структуры, занятые чем угодно, кроме организации и поддержки способных молодых спортсменов. Первое время Костя продолжал ходить в зал, тренируясь ежедневно хотя бы пару часов. Саша подбадривала его, как могла. Сильный, уверенный Костя напоминал ей осиротевшего медвежонка. Он безнадежно крутил головой, убеждая себя, что все устроится, непременно устроится, а потом свирепел и колотил грушу с такой яростью, словно она виновата была во всех трудностях. Саша смеялась, шутила, Костя понемногу отходил, а ей казалось, что она ухаживает за больным, перенесшим трудную операцию. Почему? Ведь Костя выглядел совершенно здоровым. Неведомая болезнь подтачивала его силы изнутри, но он никогда и никому не признался бы в том, что ему трудно.
Трудность была не физической, здоровый молодой организм перелопатил бы ее в два счета. Парни балансировали на грани закона, «помогая» знакомым выбивать из должников деньги или обеспечивая «охрану» торговых точек. Костя успокаивал себя, как мог, — такие времена, сейчас этим все занимаются, трудно остаться целкой в публичном доме. Он приходил домой, и отчаяние возвращалось. Константин все дальше и дальше уходил от своей цели. Когда-то он мечтал о чемпионстве, о настоящих боях, высоких титулах и больших деньгах. А что в этом такого? Он мечтал о настоящих деньгах, а не о тех вонючих бабках, которые приходилось вырывать из грязных рук. «Временно», говорил он себе, «последний раз», — но шел снова и снова.
Саша всего этого не знала, да и не должна была знать. Костя оберегал свою Шурку от участи бандитской подруги. Пока она была рядом с ним, существовал шанс вернуться к нормальной жизни, и он берег этот свой шанс как зеницу ока.
Может, Саше стало бы легче, расскажи он ей о своих мучениях. Может быть. Только ничего этого Саша не знала, и все, что она видела, истолковывала по-своему. По-женски. Костя возвращался опухшим и каким-то несвежим. Его взгляд скользил мимо Саши, вызывая беспокойство. Казалось, что времена, когда при одном ее виде его лицо расцветало улыбкой, остались в прошлом. Саша ломала голову, не поторопилась ли она с переездом, уж не об этом ли жалеет Костя и потому отводит взгляд?
…Набрякшие тучки злобно сочились мелкой отвратительной изморосью. Микроскопические капельки воды легко проникали в драп тяжелеющего на плечах пальто, в каждую шерстинку вязаной шапки. Вода жила в намокшей обуви, перчатках и даже в каждой поре мокрого, иссеченного дождиком лица. Воздух был пропитан влагой, так же как сжавшееся Сашино сердце. Она брела вдоль набережной Смоленки, крошечной речки-вонючки, несущей свои хилые воды к Финскому.