На помойке умирал голубь. Он сидел нахохлившись, превратившись в плотный мешочек перьев, вобрав голову в плечи и медленно моргая обведенными яркими оранжевыми кругами глазами. В его неподвижности было что-то противоестественное. Рядом с ним, всего в паре метров, остановилась грязная дворняга с лохматыми боками. Она громко дышала и облизывалась, с неописуемым вожделением поглядывая на поданный обед. Голубь устало поднял веки, из неподвижной груди вырвался тихий стонущий звук. Собака недоверчиво шевельнула оборванным ухом и осторожно принюхалась. Она вытягивала шею, усиленно шевеля темными влажными ноздрями.
Голубь тихонечко охнул и обессиленно прикрыл глаза. Собака недовольно заворчала и сделала крошечный шажок. Голубь распахнул глаза, астматически кхекнул, но не смог шевельнуться. На собачьей морде прорисовалась неожиданная обида. Голубь вел себя непредсказуемо, и это внушало опасение. Собака досадливо куснула себя за плечо и, громко вздохнув, улеглась на асфальт, положив на лапы недоумевающую морду. Опасная близость никак не повлияла на поведение птицы. Так продолжалось некоторое время. Голубь сидел не шелохнувшись, а псина, выжидая, лежала рядом.
Прошло не меньше десяти минут. Раздался странный кашляющий звук, голубь суматошно распахнул глаза, по телу его пробежала краткая огненная конвульсия. Птица распахнула крылья, замахала, и на миг собаке показалось даже, что добыча вот-вот ускользнет. Псина вскочила, сморщила нос, оскалилась и хрипло залаяла. Голубь присел, сделал несколько отчаянных судорожных движений плечами, завертелся по кругу, напоминая пожилую цыганку, решившую тряхнуть стариной. Птица мучительно вытянула шею, раскрыла клюв. Напряглись, почти вылезли наружу темные бусинки глаз. Собака с лаем прыгала вокруг некстати ожившего голубя, но броситься на него отчего-то не решалась. Голубь возбужденно переступил с одной красной лапки на другую, подпрыгнул на месте, забил крыльями — все сильнее, сильнее — и оторвался от земли… Собака выпучила глаза, присела на задние лапы и захлебнулась возмущенным лаем.
И в этот миг голубь камнем рухнул на землю. Он упал, перекатился через голову и застыл растрепанным комком. Собака торжествующе прыгнула следом… В теле мертвой птицы, распластавшейся по асфальту, еще не остыло движение, а мертвые глаза были открыты. Собака нерешительно тронула тело лапой и тут же отдернула ее, словно обжегшись. Постояла рядом, понюхала, понурилась, горестно мотнула головой и побежала дальше…
Саша громко сглотнула. В горле стоял какой-то невообразимо колючий комок. Нужно было сказать что-то важное, необходимое, но слова не приходили. Вместо них где-то глубоко, так глубоко, что это казалось невозможным, тихо забился тоненький безнадежный плач. Саша остолбенела. Она слушала этот странный звук, и все в ней приходило в движение. Словно проросло крошечное зернышко отчаяния, давным-давно похороненное, утрамбованное новыми пластами жизни, замурованное в самых дальних уголках души.
— Я понимаю.
И они кинулись навстречу. Дрожа, прильнули друг к другу, словно дети, потерявшиеся в незнакомом темном лесу, полном чудовищ. Они шептали друг другу успокаивающие слова, гладили по холодным плечам и рукам, обнимались, пытаясь согреться. И каждый думал в этот момент, что должен позаботиться о другом. Сашино сердце разрывалось от сочувствия и боли, она представляла себе маленького мальчика, заглянувшего в мертвые глаза отца. Она обнимала взрослого мужчину, пытаясь отогреть замерзшую душу ребенка. А Габриэль гладил ее льняные волосы, целовал холодные щеки, согревал дыханием ледяные руки и шептал:
— Не бойся, ты не одна… Я здесь, я рядом, я всегда буду рядом.
Глава 34
Суета, суета, суета.
Москва вообще напоминает кишащий людьми гигантский дом. Только вместо подъездов — аэропорты, вокзалы и речные порты. Лестницы, этажи и лестничные площадки заменяют улицы, проспекты и скверики. Возможно, внутри некоторых квартир и царят спокойствие и тишина, но приезжим, ошалело несущимся в московском потоке, Москва напоминает стремительный водоворот. Здесь нужно быстро двигаться, громко говорить и ко всему быть готовым.
Саша меланхолично разглядывала пеструю толпу, снующую за стеклом. Кипучая жизнь аэропорта неслась мимо, бурливо обтекая ее неподвижную, словно окаменевшую фигуру.